Чтение онлайн

Читая последний роман Василия Аксенова «Редкие земли», я уже почти придумал название для своего опуса — эврика! — «Редкий элемент», а дописав статью до конца, понял, что Аксенов — это, конечно же, не просто элемент, пусть и редкий, а целый мир, новая планета, редкая земля. И исправил название.

Так вот, пребывая в горячем возрасте старшеклассника, я делал свою жизнь с Василия Аксенова. Причем я не то что хотел бы стать писателем, я хотел жить, как мой кумир. Но, бог мой, как я был недоволен собой! Аксенов был знаменит, как останкинская телебашня, а я жил на окраине СССР, стоя на провинциальном углу этаким электростолбом с тусклой лампочкой. Я был робким стилягой, в перешитых брюках-дудочках, а Аксенов был европейским плейбоем и носил настоящие джинсы от Levis, он мастерским броском Билла Рассела [198] кидал баскетбольный мяч через всю площадку судьбы прямо в корзину, а я, хотя и боготворил черный бокс Джо Луиса [199] , добыл фиктивную справку о том, что у меня проблемы с сердцем, и не ходил на занятия физкультурой. Словом, бездна, было от чего впасть в отчаяние.

Главное — он был свободен.

Уже через много лет, размышляя над загадкой столь мощного старта, я услышал разгадку из уст самого мэтра. Вот она (излагаю своим языком). Он тоже был типичным продуктом своего советского времени, вступил в комсомол, помышлял о карьере врача, то есть о судьбе слуги чьих-то болезней, — словом, был нормальным молодым человеком. Он тоже хлебнул лиха, «в Казани жил в переполненной коммуналке и спал на раскладушке под столом, где туалет был разрушен еще во вторую пятилетку и потому все ходили во двор, в деревянный сарайчик, в котором зимой над очком намерзала такая пирамидка нечистот, что уже и не пристроишься» — но! У него была судьба, его любимая матушка отбывала свой срок в Магадане, и однажды он полетел к ней на край света, прихваченный сердобольной вольняшкой-кассиршей из тамошней магаданской ферулы, и, оказавшись — через семь дней перелета — в печальном краю цепей, наш чайльд-гарольд пережил чудо встречи с абсолютной свободой. Ни мать, ни ее новый муж, немецкий врач, ни их друзья-поселенцы уже ничего не боялись. Говорили в бараке, «пропахшем тюленьим жиром», все, что думали, и жили так, как хочется. Там Аксенов даже принялся сочинять стихи! Короче, на Большую землю из магаданской зоны чайльд-гарольд вернулся свободным, раскованным молодым человеком. До сей поездки он думал, «что у нас идет все гармонично».

Так закалялась сталь «Метрополя».

Все остальное стало всего лишь продолжением этой свободы от шор: легкий ироничный сленг, стиль джазовых импровизаций в литературе, кидание апельсинами из Марокко в бюсты соцреализма, броски мяча в нимбы партийных божков, перевод романа Э. Доктороу «Рэгтайм» и прочие пинки под зад затоваренной бочкотары.

Впервые я увидел своего кумира воочию в мае 1980 года. Продолжая телом проживать в уральской провинции, я, однако, уже замыслил побег в Москву и в очередной наезд узнал, что завтра (или послезавтра) Аксенов будет читать в ЦДЛ куски из своего последнего романа и надо бы обязательно быть на читке, потому что Аксенов на днях улетает в Штаты и неизвестно, вернется ли он когда-нибудь в СССР, потому что после выхода альманаха «Метрополь» органы вынуждают его к эмиграции.

Пройти в те годы в Дом литераторов было ой как непросто без заветной книжечки члена СП, но я проник.

Узкий зал на первом этаже был полон, я постеснялся сесть в первом ряду и устроился чуть позади. Это был один из пиков обожания Аксенова, какие в ревнивой литературной среде о-очень большая редкость. Примчавшийся позже прочих Е. Евтушенко демонстративно внес с собой стул, сел в трех шагах от героя и вперил в него взор, исполненный пиитического восторга. Василий Павлович читал отрывки из романа «В поисках жанра», читал в своей блистательной манере раздумчивого баскетболиста, который обращается с текстом, как с мячом, и, постукивая его уверенной круглостью по игровой площадке, направляет роман к финальному броску в наши головы.

Мне нравилось все: и его прищур, и французский рокот морской гальки в потоке авторской речи, и даже кончик кроссовки, который сладко выглядывал из-под вельветовых брюк цвета корицы. Мда, думал я про себя, джинсы уже вышли из моды. Надо добывать вельвет в мелкий рубчик.

Но, если совсем серьезно, Аксенов прекрасно понимал эту накаленную атмосферу как бы прощания и, с одной стороны, демонстрировал стукачам, рассаженным в зале, что в нашем обществе созрело прочное сопротивление ГУЛАГу — вот я читаю то, что хочу; с другой стороны, поощрял всех нас: не вешайте носа, друзья; и наконец, иронией чтения гасил истеричную готовность кое-кого из публики кинуться на баррикады: господа, чувство юмора превыше мировой справедливости.

Казалось, его не волновала перспектива перемещения за кордон.

Он был похож на улыбку чеширского кота.

Но Аксенов умеет быть и разозленным.

Много лет спустя, в 2001 году, на Международном конгрессе ПЕН-клуба в Москве, где царил нобелевский лауреат Гюнтер Грасс, практически все выступавшие громили русское сообщество за резню, развязанную в Чечне, и только один Аксенов с возмущением говорил о том, что накат несправедлив, что в резне теперь виноваты уже обе стороны конфликта, что не надо вешать всех собак на Москву и делать из России козла отпущения. Наша горстка в лице Жени Попова, Анатолия Курчаткина и меня была дружно согласна с такой оценкой. Между тем все шло к тому, что конгресс примет специальную резолюцию о Чечне. Особенно крупно палил с трибуны господин Грасс, тот самый, который впоследствии признался в романе «Очищая лук», что служил в танковых войсках СС заряжающим. Что ж, навыки заряжающего он не растерял. Я впервые видел Аксенова в таком запале и понял, что — ага! — в нем есть еще темперамент общественного деятеля, что в Америке он мог бы, родись американцем, стать новым Кеннеди или папой поп-арта Энди Уорхоллом. Короче, мы, числом девять членов российского ПЕН-клуба, сочинили особое послание к съезду, где выразили свое несогласие с общей позицией, и Евг. Попов прочитал рукописный листочек перед уважаемым залом в отеле «Редиссон-Славянская» при мертвой тишине подавляющего враждебного большинства.

Тут я должен все-таки коснуться щекотливой темы своего частного приближения к персоне героя: Василий Павлович человек хотя и контактный, но закрытый и всегда держит дистанцию броска. Так вот, однажды я удостоился публичной похвалы Аксенова за роман «Эрон», между тем как лично знакомы мы не были, но эта похвала дала мне возможность представиться самому. «Так это вы!» — Аксенов тут же горячо увлек меня в сторону и сказал, что в лекции о Булгакове на курсе русской литературы, который он ведет в вашингтонском университете, он использует мое эссе о Сталине и Булгакове. И мои наблюдения, мол, резко повышают температуру общения с американцами… Я смущенно слушал Василия Павловича и краем глаза замечал, что теперь в моде твид и мокасины, а мои вельветы и кроссовки давно на обочине жизни… но мимо!

Если вернуться к главной тайне его астронавтики, тайне свободы, я думаю, что секрет этой легкости в походке его бытия. Он не зависит от правил: так, не зная кулинарных секретов, он смело советует не трусить в сочинении блюд и смело валить на сковородку, например, морских гадов, выкладывать кирпичиком заморозки, жарить их, пока они не приобретут золотистый оттенок, а после смело наваливать на это журчащее варево всякие прочие вкусности, не соблюдая никаких пропорций, довериться только интуиции, чувству вкуса, глазомеру души, слиться с моментом, когда «самое время влить в это бульканье умеренную дозу оливкового масла» — и — бац — жарево готово.

По высшему счету это рецепт использования чувства свободы в сочетании с чувством юмора для приготовления отменной качественной планиды. И она ему удалась, как никому! Пока все прочие пыжились и учились искусству тореро чтением антисоветчины, наш великий иронист вышел против бычьей туши КПСС с порцией отменного ленд-лизовского табака в горсти. Смехом по морде. Он не стал принимать всерьез это пучеглазое страшилище, и Горыныч пал жертвой веселого пересмешника. Джинн шагреневой кожи не вынес иронии и съежился до размеров пивной бутылки, которую можно спокойно выбросить в мусорный бак.

Вся проза Аксенова (а теперь еще и его стихотворения нарочито вне рифмы) демонстрирует нам преимущества стиля деструкции, когда ингредиентом текста становится игра с необязательным набором входящих. Игра без правил! В результате которой из эклектики произвольных слагаемых на свет из жарева рождается лапидарная форма «фьюжн», форма горючей смеси на грани фола. «Котенок на клавишах» Зизи Конфа, блистательный прибойный набег синкоп в духе импровизаций Телоуниса Монка, походка Моцарта, который посадил себе на загривок Оскара Питерсона, порыв шаловливого ветерка, который задирает платье Мэрилин Монро.

Из этого шейкера абсолютной свободы рождаются, например, такие шедевры:

«Вождь отхлебнул своего разлюбезного киндзмараули и протянул через стол суховатую, то есть слегка чуть-чуть похожую на игуану, руку и похлопал ею по гвардейскому плечу семижды лауреата его имени».

А вот лавровый листик из кипящего русско-французского супа:

«Бродяга между тем летел сквозь дым кабака и, пролетев сажени три, упал башкой в соседнюю кумпанию со страшенными красавицами. Визг оных. Хруст фурнитуры. Брызги питьевого. Ошметки съестного. Весь подвал, кроме калек, повскакал на ноги.