Чтение онлайн

Дорогие Б & Б,

сидим в ресторанчике «Альфонсо Шестой» в Толедо. Сюда сегодня подвезли пиво. Официант пообещал также лангустов, но мы не верим. Жара 40 °, т. е. около 110 °F, но дышится легче, чем в нашей столице при 90 °F.

Все вокруг серовато-розоватое. Вообразите эту улицу без осла, но полную многоязычного сброда, среди которого иной раз можно услышать что-то вроде «Муся, Фаня, куда же вы идете?» — жители жарких республик. Возвращаемся в Мадрид и перелетаем на Майорку, а оттуда уже отправимся в Париж и Лондон, полюбоваться дождями и туманами.

Обнимаем вас и упорно надеемся на встречу.

В & M

с ослиным упорством, как этот осел, продающий свистульки и дудки, упорствуем мечтать. Спасибо за «Сову» и «День Рафаэль» [437] и прочее, как раз здесь и прочитаны: было к месту.

Васенька, Майя, неожиданно приехал Пик и я ничего, как всегда, не успеваю написать.

Спасибо, целую, люблю, очень, очень стала тосковать и отчаиваться, но ничего.

Пожалуйста, от меня — Карлу и Элендее слова моей любви, печали и надежды [438] . Я им напишу.

Вася, от Булата: не знаю, что он тебе пишет, но он ужаснулся дури Сарн. [439]

Перепутала — Жорино письмо само по себе, в Германию. Просто тогда их привет, они все время с нами, надо им уезжать [440] , но они пока ничего не сделали для этого.

Очень грущу, но ничаво.

Целую Белла

Вася, дорогой, в этот раз написать не успеваем, прими лишь наш привет. В своем письме ты совершенно точно оцениваешь нашу ситуацию, и добавить к этому почти нечего. Тем не менее жизнь длится! Близко общаемся с Жорой, которому сейчас особенно трудно. Белла два месяца провела в Тарусе и опять написала хорошие стихи, которые, мне кажется, тебе особенно понравятся — про «черноту» нашей жизни и разные там детективы в стихах. Я занят работой в театрах. Сейчас, как ни странно, делаю «Самоубийцу» Эрдмана, конечно, подсокращенного в театре Сатиры, и, что самое удивительное, миниатюры Хармса [441] , скоро премьера, но я не знаю, разрешат ли. Алеша несколько раз заходил и выглядит совсем неплохо. Я думаю, что с институтом у него все будет в порядке, и он его кончит.

Вася, жди нашей более вразумительной и подробной весточки.

Всегда живем вашими совершениями и успехами. Привет буквально от всех и знай, что часто выпиваем за тебя и за Майю на наших встречах.

Майе огромный привет и поцелуи.

Твой Борис

Родные и милые, в спешке — целую. Ваша Белла.

С Новым годом! С Рождеством Христовым! Привет от вас позавчерась, сегодня вам от Май и Вась!

Целуем.

26.12.82 (почтовый штемпель) Вашингтон

Дорогие Белка и Борька!

Очень рады, что вы, наконец, решили попытаться посетить эти берега. Трудно даже представить, как было бы чудесно вас увидеть!

Что нужно сделать здесь? Напомнить Гаррисону? Мы его наверняка увидим в NY через пару недель. Там будет мировой конгресс PEN, куда, между прочим, хотели пригласить и Белку, но это уж мало реалистично.

Я думаю, что вам нужно обязательно приехать в течение какого-нибудь университетского семестра (т. е. не летом и не в каникулы) для того, чтобы поездить с выступлениями по кампусам и заработать денег. Кроме того, можно выступать в местах скоплений соотечественников и тоже заработать. Они, компатриоты, сейчас укрепились, разбогатели и могут платить.

Чтобы все это организовать, нужно время. Поэтому, когда все будет решено, дайте нам знать заранее, за 2 недели или за месяц, чтобы можно было активизировать всю систему.

Недавно мы сидели в вашингтонском джазовом «One step down» [442] с Максимом Ш., Левой З. и Кириллом Д. [443] Тут пришла максимовская девушка и говорит: а я третьего дня была у Бори и Беллы на Воровской. У-у-у-п-п-с!

Целуем и поздравляем с Рождеством и Новым годом.

Вася и Майя!

С Новым годом, третьим без вас…

Разговаривать с вами — в воздух, с поручением заходящему солнцу, просто — в лес, в снег. С уверенностью, что вы — слышите, знаете, всегда разговаривать с вами, даже до слышного прохожим бормотания — легче, чем писать. Особенно, если что-нибудь вдруг хорошее, что и следует считать счастьем…

Например, ночью слышали твой голос (и вся Москва слышала) [444] : «Здравствуйте, господа!» — твой ясный, здравый, умный, но столь для меня мой, мне принадлежащий, вот он, возле уха на переделкинской подушке — и: как это — «нас — рас — раз… развели по двум разным концам земли».

Утром, в отчаянии, в осознании этой приставки (ничего себе приставочка к корню) — все думаю о тебе, о вас, едем с Лизой в Переделкино. Сошли с поезда — из снега свежий сгусток стройных, словно привидевшихся черт: маленький (уже взрослый) Петя Пастернак целует в щеку. И засмеялась: милый Вася, ничего, видишь — идем с Лизкой в аптеку, в магазин. В магазине — все то же, и в Сетуни — и много посвящено тебе.

Вот все и счастья мои.

Еще: между чужими чтениями еще раз прочла «ОК» [445] и еще раз возлюбила твою драгоценную и вещую книгу (твои мои книги спрятаны. А для прочтения другими держу, чтобы читали, некоторые задерживают, зажиливают, очередь, как всегда, — пререкается.)

Радость: ты — в расцвете зрелого ума, чудного дара.

Мы же — в упадке.

Про Жору ты знаешь. Сегодня (5-го января) опять они с Наташей весь день (с 9 до 18), как и вчера, — в тюрьме давали показания по делу Бородина [446] (замечательный, я его лишь однажды у Жоры видела) и по делу Крахмальниковой [447] .

Наталье завтра опять идти.

Вроде к тому клонят, чтобы он, дескать, покаялся, назвал… вздор, одним словом… но — до 20-го января, иначе — дело совершенно готово. Надежда: что он ведь не оповестил их о возможности для него — уехать, так, слухи, подслушка, то есть — не о возможности, конечно, а о его каком-то смутном, вынужденном решении, о поездке для лечения… как-то все это не так, а как нужно — я не знаю и советовать не умею.