Чтение онлайн

Святейший Гермоген неистовыми словами бранил царя Шуйского:

— В Москве сидит не насидится! Давно бы кликнул со всей Руси дворян, стрельцов, мужиков! Давно бы попересажал смутьянов на колы! России не доброхот, но царь надобен. Под грозным государем народ кряхтит, но царя любит… А этот, лысенький, моргает глазенками. Ему говорят: «Ты дурак», а он моргает. Ему на шею садятся, а он ручками разводит.

Шуйский знал о словах Гермогена, но и тут смолчал.

Тихо жила Москва. Февраль 1607 года выдался мокрый, пасмурный. Синего неба неделями не видели.

И вдруг — солнце!

Заблестели насты, деревья кинулись вверх, к свету. Свет, затапливая землю, проникал в жилища. Пришла радость и в царский дворец. Воеводы Иван Никитич Романов, Михаил Федорович Нагой, Данила Иванович Мезецкий перехватили вороватого воеводу Василия Мосальского на реке Вырке. Шел Болотникова выручать, да сам попался. Было у Мосальского не менее двадцати шести тысяч войска, пушек было много. Табором успел обернуться. Но судьба уж сочла князю все его дни. Смертельно раненный, попал он в плен. Его привезли в Москву и Бог дал ему умереть дома. Храбрецы же воровского воеводы, изнемогши от боя, предпочли мученической смерти от рук врагов смерть геройскую. Сели на бочки с порохом и улетели в небеса.

Царские радости в одиночку не ходят. О новой победе прислал сеунча князь Хилков. Взял он — да как вовремя! — город Серебряные Пруды. Уже на следующий день на выручку серебрянопрудцам пришел воровской отряд князя Ивана Мосальского. Опоздавший был бит и, как братец, в плен попался.

Царь Василий Иванович, празднуя успех — но втайне, втайне! — к невесте приезжал. Подарил старой княгине парчу, бархат, камку, Икону Богородицы в серебряном окладе, с жемчугом.

С Марьей Петровной виделся всего миг единый.

— Ради радости моей царской пожаловал к тебе.

Из рук в руки поднес иконку Василия Великого в золотой ризе, в драгоценных каменьях. Поднес шкатулку, полную самоцветов, сказал ласково:

— Бог даст, скоро вместе будем. Вот побью врага моего, придет тишина в государство наше, тогда и свадьбе быть.

— Ах, как жду я счастья моего! — пролепетала, пылая румянцем, Марья Петровна. Глазки у нее сверкали, кожа белым-бела, шея и грудь как у лебеди.

Притуманенный уехал за кремлевские стены Василий Иванович, всю ночь проворочался. Не постель — пустыня.

А у Буйносовых ликовали.

Сундуки взялись перетряхивать, наряды глядеть, шубы, шапки. Марья Петровна, чтоб в жемчугах красота не померкла, все ожерелья, все нити на служанок надела. Пускай жемчуг от человеческого тела жизни набирается. И красоты.

Платонида, радуясь радости невесты, сказала, смеясь:

— В царицы сядешь, жемчуга-то эти и впрямь сенным девушкам раздай. В царицах в морском будешь жемчуге, в алмазах будешь, в лалах.

— Я, чай, не Маринка богатством людей дразнить, — сказала рассудительно Марья Петровна. — Нет таких каменьев, таких перлов, чтоб были дороже царского сана. Василий Иванович строг, и я буду строга.

Теперь в доме Буйносовых дни считали и о войне справлялись, каково под Калугой.

И пришел май. Соловьев прилетело, как никогда. И на тебе!

Под Пчельнею воевода самозваного царевича Петрушки, истинный природный князь Телятевский побил государево войско и как пух развеял. Царские воеводы князья Татев и Черкасский головы в том бою положили.

Не потому пришла беда, что царевы войска оробели или были неискусны в ратном деле. Измена поразила. Пятнадцать тысяч казаков, помилованных в Заборье, целовавших крест государю, перебежали под воровские знамена. Пятнадцать тысяч не пятнадцать человек… Полки воеводы Мстиславского, услыхав о погибели под Пчельнею, прыснули от Калуги, как прыскают мыши от кота. Болотников тотчас вышел из крепости, догонял и бил беглецов сотнями. Всех бы половил, побил, когда бы не Скопин-Шуйский да не Истома Пашков. Встали крепко со своими дружинами, загородили беглецов, спасли Мстиславского от позора, а его полк от истребления.

Москва узнала о конфузе Мстиславского через день. Шуйский в единочасье собрал Думу. Никогда еще не видели бояре царя таким румяным, остроглазым.

Говорил речи коротко, громко. Всякое слово было не к раздумью — к делу. Тебе — то, а тебе — это. Получил государев указ, поднимайся — и ногу в стремя.

Уже на следующий день повезли из монастырей хлеб в Москву, на случай осады. Беречь стольный град государь повелел брату Дмитрию, князю Одоевскому и князю Трубецкому.

Сам же в броне, с мечом, во главе стотысячного войска, собранного за одну неделю, пошел на Болотникова. Было это в день праздника иконы Владимирской Божией Матери, 21 мая 1607 года.

Во всех храмах по святительскому слову патриарха Гермогена говорили анафему Ивашке Болотникову. Всю неделю кляли.

Придя под Серпухов, где уже стоял Мстиславский, государь перед всей ратью целовал крест и дал обет:

— Коли вернусь в Москву, так победителем! А не победителем — лучше в чистом поле оставить кости.

— Вот бы нам и воеводам нашим этак стоять за царя, как он стоит за Русское царство! — одобряли ратники, но потом призадумались: отчего не они целовали крест? Воевать-то им!

Колоколами встречала Тула пришествие с победой войска Ивана Исаевича Болотникова. На соборную площадь Иван Исаевич вступал пешим. Перед храмом его ожидал «царевич» Петр с «боярами».

Еще издали увидев, что гетман на голову выше толпы, «царевич» Петр заулыбался и дружески помахал рукою, — впрочем, не поднимая руку выше груди. Сам он был под стать Ивану Исаевичу — и ростом удался, и лицом был пригож. Улыбка белозубая, глаза честные, как у младенца.

Иван Исаевич распахнул было объятия, но князь Григорий Шаховской, первый «боярин» «царевича», гневно сдвинул брови:

— Перед тобою его высочество! Кланяйся!

Болотников растерялся, и руки распахнутые девать некуда. Как-то присел, головою дернул, но Петр не сплоховал, сграбастал Ивана Исаевича, расцеловал. Оба войска и горожане возликовали, видя такую любовь своих вождей.

После молебна князь Шаховской собирался развести «царевича» с гетманом, но «царевич» зыркнул на боярина лютым взором и увел Ивана Исаевича к себе, никого боле не пригласив.

За столом жаловался:

— Надоели мне баре! С хорошим человеком хочу пить и гулять.

Болотников собирался поглядеть крепость, запасы хлеба, пороха, само войско «царевича», но уступил. Робел перед Петром: царская кровь завораживала.

Когда остались наедине, «царевич» вдруг сказал:

— Пить будем крепкое, а закусывать солеными грибами да салом с хлебом, по-казацки.

Ивану Исаевичу польстило желание их высочества, поддакнул:

— Тогда уж и лук вели подать!

— Без лука что за питье! — обрадовался Петр. — Сразу видно: свой ты человек. За брата бы тебя держал!