Чтение онлайн

И гуляли царь с царицею по царским палатам, взявшись за руки.

Угощал Василий Иванович Марью Петровну красным яблочком. Глядел, радуясь, как она кушает. Ради радости супруги и ей на удивление повелел собрать в комнату зеркала, поставить их так, чтоб одно стало тысячью, а тысяча соединялась в одно.

— Боже ты мой! — всплеснула ручками Марья Петровна. — Василий Иванович, душа моя! Сколько нас с тобою! Несчетно. И все-то они — мы! И все, как мы, радуются!

А как изумилась Марья Петровна, когда увидела себя со всех четырех сторон.

— На затылке-то у меня волосы кучерявочкой. Ишь спинка-то какая прямехонькая!

— Лебедь ты моя гордая! Пава величавая, вальяжная! Гляжу не нагляжусь! — трепетал от счастья Василий Иванович.

Пировали вдвоем! Слуги поставят на стол яства, меды, вина и уйдут. Василий Иванович сам свечи зажжет, и станут они с Марьей Петровной наливать в хрустальные бокалы заморское питье и глядеть на огонь, на чудное сияние волшебного кристалла.

Любил Василий Иванович наряжать ненаглядную. Поставит ее, царицу, в прелести природной, наглядится, а потом все-то сам и наденет на нее, и нижнее и верхнее, и нарядит жемчугом и всяческими каменьями. А она его — в доспехи или тоже в царское платье. Станут они, нарядясь, в комнате, где зеркала, и горит та комната, как жар. Уж такой праздник глазам, какой мало кто видывал в целом свете.

И ходили они — царь с царицею — в лунные ночи в кремлевские сады глядеть на белые снега, на лунные алмазы, на голубой иней.

Правду сказать, дела свои царские государь выгнал все из головы прочь. И хоть сиживал в Думе, да не подолгу. В Думе только и разговоров что о Самозванце. Вот пришел к нему какой-то Рожинский… Адам Вишневецкий явился…

Швед Петрей, допущенный к царской руке, не только на Сигизмунда кивал, но и на папу римского. Самозванец — их дитя. Склонял Петрей Василия Ивановича соединить силы с королем Карлом IX, чтоб развеять напасть.

— Бог поможет, — ответил посланцу царь, но, однако ж, встревожился.

На Самозванца послал он брата Дмитрия Ивановича, князя Василия Голицына, князя Бориса Лыкова. Войско это, соединясь с Куракиным и с татарской конницей, гулявшей по Северской земле, должно было навсегда покончить не только с самозванцами, но и с самозванством. Собралось больше семидесяти тысяч, но из-за глубоких снегов рати остановились в Волхове, ожидая крепкого наста, а лучше всего — весны. Оно и правда, большому войску тяжело снега топтать.

Зато малым отрядам легко! Шайки казаков и поляков брали город за городом.

Куда денешься! Чем погореть али помереть — лучше Дмитрию Ивановичу присягнуть. Вот и таяла земля Шуйского, а земля Самозванца все разрасталась, подтекая день ото дня к Москве.

Впервые прозвучало имя пана Лисовского. Воевода Рязани князь Иван Хованский вместе с Прокопием Ляпуновым пошли освободить от мятежников Пронск. И уж были в городе, но Ляпунова ранили до беспамятства, а Хованский отступил к Зарайску. Здесь и настиг его пан Лисовский. Князь спасся, отряд же его не только был разгромлен, но истреблен.

То каркнула первая черная ворона, из новых, пролетевшая над бедной Россией, над кремлевским холмом.

Пал город Волхов. Воеводы князья Дмитрий Шуйский, Василий Голицын знатностью да спесью польских шляхтичей не устрашили, не изумили. Спасибо, Куракин бросился на выручку разбитому Голицыну — все бы войско его под саблю легло.

Превосходя поляков и казаков числом, царская рать, может, и устояла бы, но Дмитрию Шуйскому пришло в голову пушки спасать. Увидали ратники, что пушки увозят, — и кто куда, у кого ноги резвей!

Марья Петровна сняла с себя и надела на Василия Ивановича свой крестик.

— От странницы, освещен на Гробе Господнем.

— Спасибо, голубушка! — Царь поцеловал жену в лоб. — Жить бы и жить нам в тихой радости. Не дают. Бог им судья.

— Не печалься, государь, — утешила Марья Петровна. — Восстань на супостатов. Моему животу ныне покой надобен. Я, супруг мой, тяжела.

— Благодатная! Голубушка! — Слезы так и полились из глаз Василия Ивановича. — Ах, как стану я теперь на вражескую сыть! Помолимся, голубушка. Помолимся Владимирской иконе Божией Матери — хранительнице моей.

И помолились, и попели перед иконой, и приложились, припадая всей душой к Великой Заступнице.

Повелел государь мамкам да нянькам беречь государыню как зеницу ока, сам же в дела встрял, зоркий и быстрый, не хуже сокола.

За неделю собрал новое большое войско. Воеводами поставил Михайлу Васильевича Скопина-Шуйского да Ивана Никитича Романова.

На берегах реки Незнани дожидались воеводы Самозванца. И дал им Бог открыть измену. Воеводы князья Катырев-Ростовский, Троекуров, Трубецкой сговорились перейти под знамена Дмитрия Иоанновича.

И снова был милостив царь Василий Иванович. Не казнил изменников, не проклял на всю Россию, всего наказания — из Москвы прочь! Троекурова — в Нижний Новгород, Трубецкого — в Тотьму, Катырева — в Сибирь.

Войскам же царь приказал отступить за московские стены.

То ли петухи под утро кричали, то ли был тот сон вещим, но Марья Петровна увидела себя курицей. Уж такая пеструшка, уж такая чистенькая — сама себе понравилась. А вокруг, как на хорошем дворе, — солома, мякина мягонькая, теплая пыль. И села она в гнездо, на яйца. А яиц дюжины три, не меньше. Греет свое потомство и сама же улыбается: «Вот сколько у нас будет детишек по милости Господней! Вот вам и старенький!» И во сне погордилась супругом Марья Петровна. Знала про шепотки приезжих боярынь. И вдруг свиньи захрюкали. Глаза красные, щетина черная, стоймя стоит. Хотела Марья Петровна крикнуть, а вместо голоса куриная бестолочь: «Куд-куда! Куд-куда!» Смотрит Марья Петровна, а свинья-то — Екатерина Григорьевна. Она и есть! Пятачком склизким, ледяным в бок сунула — Марья Петровна и слетела с гнезда. А свинья ножки подогнула, боками поерзала и легла на яйца.

«Мое гнездо! Мое!» — закричала Марья Петровна в голос, и слышит: по-человечески получилось.

«Коли твое, сама и сиди», — тоже по-человечески ответила свинья и сошла с гнезда, а в гнезде — яичница с кровавыми насиженными желтками.

Проснулась Марья Петровна сама не своя, а Василий Иванович тоже в тоске. И ему нехороший сон был. Приснился царевич Дмитрий. Принес в горстях свет. Василий Иванович сам видит — тот светлый свет в горстях святой, да такой от него пыл, такой жгучий жар — хуже раскаленного железа. Прыгнул Василий Иванович вверх, как какой-нибудь колдун, а царевич уж на облаке. Взял солнце, как блюдо, и Василию Ивановичу подает. А Василий Иванович и впрямь себя колдуном чует. Пал с неба в прорубь, лег камнем на дно. Лежит в прохладе и радуется. Не распознает царевич, где он. Камень и камень. Только воды все меньше, меньше. И уже сухо кругом. Трава желтая, в траве саранча. Трещит, перелетывает, крылья красные. И все горячей, горячей, и уж не саранча летит — искры. Взялась огнем земля, а над ним, над колдуном, над камнем горючим, — ласточка. Порхает, а улететь ей некуда, и пала на него лапками кверху. Тут Василий Иванович и узнал ту ласточку — Марья Петровна.

«Неужто старая боярская ложь пересилила царскую мою правду?» — подумал этак и проснулся.

И жить не хочется — страшно.

Сидят они бок о бок, Василий Иванович и Марья Петровна. Сидят и заговорить друг с другом опасаются. Тут и прибежали от воеводы, от Михайлы Васильевича Скопина-Шуйского:

— Самозванец пришел! В двенадцати верстах стоит.

— А день-то у нас какой? — спросил, не зная зачем, Василий Иванович.

— Агапита Печерского, врача безмездного, — ответил гонец. — Первое июня, стало быть.