Василий Тёркин
Шрифт:
И она подумала в ту же минуту:
"Не примет он наших денег. Будет доискиваться, не украли ли мы их у Калерии?"
Это ее смутило, но она не дала смущению овладеть собою и снова прижалась к нему.
– Вася!.. Беда не велика... Деньги найдутся.
Он поглядел на нее быстро и отвел глаза.
Ему бы следовало сейчас же спросить: "Откуда же ты их добудешь?" - но он ушел от такого вопроса. Отец Серафимы умер десять дней назад. Она третьего дня убежала от мужа. Про завещание отца, про наследство, про деньги Калерии он хорошо помнил разговор у памятника; она пока ничего ему еще не говорила, или, лучше, он сам как бы умышленно не заводил о них речи.
То была в нем деликатность. Он так объяснял это. Но теперь приходилось сделать два-три вопроса, от которых не следовало бы отвертываться, если поступать по строгой честности.
– Видишь...
– продолжала Серафима тихо, но тревожнее, чем бы нужно.
– После отца осталось... больше, чем мы с мамашей думали... И никакого завещания он не оставил.
– Не оставил?
– переспросил Теркин и вскинул на нее глаза.
– Ей-же-ей!.. Никакого!
– почти вскрикнула она и схватила его за руку.
– Никакого завещания... Он при мне, еще тогда, как ты уехал к Усатину, велел подать шкатулку и рассказал...
Она как будто запнулась.
"А деньги Калерии?" - подсказал себе Теркин.
– Однако... выражал свою волю... устно или... оставил для передачи... твоей двоюродной сестре?..
– Вася!
– еще порывистее перебила его Серафима и положила горячую голову на его левое плечо. Зачем ей деньги?.. Я уж тебе говорила, какая она... И опять же отец и к ней обращается.
– Значит, есть завещание?
– Нет, я тебе покажу... просто на пакете написано... И прямо говорится, чтобы она поделилась и с матерью, и со мною.
– Однако... капитал оставлен прямо ей... Стало, ее деньги были в оборотах отца, и он, как честный человек, не пожелал брать греха на душу.
– Вася! Милый! Зачем так ставить дело?.. Маменька и я вольны распорядиться этими деньгами, как нам совесть наша скажет... Мы не ограбим Калерии. Да она первая, коли на то пошло, даст нам взаймы.
– Это дело десятое, Сима!
И он почувствовал, что подается.
– Но я так, из рук в руки от тебя, одной тысячи не приму, пока ты к ней не обратишься... Да и то мне тяжко будет одолжаться из такого источника.
– Это почему?
На ресницах ее заблестели две крупные слезинки.
– Тебе стыдно... Ты гнушаешься. Источник нехорош!.. Спасибо!..
Она готова была разрыдаться.
– Сима! Разве я в таком смысле?.. Ты не понимаешь меня!
Его сильные руки обнимали ее... Она под его ласками утихла сразу.
– Нет!.. Позволь!.. Позволь!
Серафима вскочила, взяла дорожный мешок, торопливо отперла ключиком и достала оттуда пакет.
Теркин следил за ней глазами. Он не мог подавить в себе вопроса: какая сумма лежала там?
– Вот, милый, смотри... и подпись отца.
– Я читать не стану... Уволь... Я верю тебе.
Ее руки, вздрагивая, начали вынимать из пакета ценные бумаги.
"Стало, они печать-то сломали?" - спросил мысленно Теркин, но не выговорил вопроса вслух.
Вся койка на том месте, где Серафима сейчас сидела, покрылась сериями, билетами и закладными листами.
– Тут с лишком на тридцать тысяч... Вася! Ты видишь... во всяком случае, останется еще, ежели и взять сейчас двадцать.
И, не давая ему говорить, она вынула две сумки из замши.
– Милый!.. Сделай ты мне одолжение... Уложим все это в сумки, разделим поровну и наденем на грудь. Мало ли чт/о может случиться в дороге... Этого-то ты мне не можешь отказать.
Она все так же порывисто накинула ему на шею одну из сумочек и стала складывать билеты.
Теркин глубоко вздохнул.
XXXIV
Сильнейший толчок разбудил его и заставил привскочить. Он спал крепко. Прошло более двух часов, как он вернулся от Серафимы с замшевым мешком на груди.
В первые три-четыре секунды он не мог определить, что это такое за толчок. Рука его потянулась к столику за спичками.
В каюте было совсем темно.
Но сейчас же догадался он, что стряслась беда.
На палубе и по всему корпусу парохода возрастающий шум; где-то затрещало; крики и беготня; режущее шипение паров.
"Тонем!" - мгновенно решил он, встал на ноги, успел зажечь свечу и натянуть на себя пиджак. Он спал в жилете и одетый, прикрываясь пледом. Под подушкой лежал его бумажник. Он сунул его в боковой карман и ощупал замшевую сумку.
"Здесь!" - радостно подумал он и, ничего не захватив с собою, рванулся из своей каюты.
Он уже переживал минуты настоящей опасности и знал, что не теряется. В голове его сейчас же становилось ясно и возбужденно, как от большого приема хины.
Надо спасти себя, Серафиму и деньги, а на все прочее добро махнуть рукой... С ним был чемодан и мешок... С нею также.
Он уже сообразил, - на это пошло пять секунд, что удар нанесен каким-нибудь встречным пароходом, что ударило в носовую часть и наверно проломило ее. Каюты пассажиров второго класса наверно уже затоплены. Может взорвать и паровик.
– Серафима Ефимовна! Серафима Ефимовна!..
Он стучал в дверку ее каюты и тряс ее за ручку.
– Ты, Вася?
– спросонья откликнулась она.
– Тонем! Выбегайте! Коли раздеты, все равно!..
Он поглядел влево, где была дверь на палубы. Тот край парохода еще не затонул.
В их коридорчике пассажиров, кажется, не было.
На палубе гам возрастал. Пронеслись над ним слова в рупор: - Что ж вы, разбойники! Наутек? Спасай пассажиров! Черти! Слышите аль нет?..
Теркин соображал так же ясно и возбужденно, - а руками продолжал трясти ручку двери, - что пароход, налетевший на них, уходит, пользуясь темнотой ночи, и так у него закипело от этой подлости, что он чуть не выскочил на палубу.
Серафима отомкнула задвижку. Она была полуодета, с расстегнутым лифом пеньюара.
– Что такое?
В полутемноте он не мог разглядеть ее лица, но голос не выдавал большого переполоха.
– Спасаться надо, Сима! Вот что...
– Тонем?
– Наскочил пароход!..
Она начала хватать платье, мешок.
– Ничего с собой не брать!
– почти грозно крикнул он и потянул ее за руку.
– Мешок на тебе... тот... замшевый?
– На мне, - ответила она перехваченным звуком, но он почуял, что она в обморок не упадет и будет его слушать.