Васка
Шрифт:
– Ничего, говорю!
– Вот так будь здоров - таскай с мясом? Так-таки и ничего?
Тут подскакивают Суфлер с Дворняжкой. А сами так и ходят, так и рвутся, так и ищут, с кого начать, хотя и заметили то же, что и Филька.
– Кто тебя, Филька? Который? Давай его!
– Да ни который, товарищи, сам сорвался. Мы его спрашиваем: "Ты чего, паренек?" а он говорит: "Ничего".
– Почему, из-за чего не пойму ничего?
– удивилась Шура.
– Так в чем же дело, товарищи?
– вопросительно заулыбались комсомолки.
– А ни в чем!
– дав своей горячке другое направление, выставили клеши парнишки.
– Сойти вам надо отсюда. Понятно?
Вскипели комсомольцы. Кулаки набухли железом.
– Как, товарищи? Что?
– Поцелуй...
– и не договорил Суфлер скверную прибаутку. Уж очень одна комсомолка на него посмотрела, как будто бы он был кислый. И тут же заторопилась сказать.
– Вот что, товарищи, бросимте всю эту трепологию. Право же тощища. Давайте-ка лучше перезнакомимся.
– Настя Карасева, - протянула она руку сбитому с позиции Суфлеру.
– Катя Иг... Птицина, - сунула Катя ладонь Дворняжке.
– Тоня... Зверева!
– хлопнула Тоня по рукам с Володькой Блином.
– Виш-невская, - плавно поднесла Шура Васильева к носу Фильки пальцы, как это делают в кино графини, чтобы, значит, приложиться к ноготкам.
Глянул на нее Филька этак дерзко и замашисто, да как чмокнет ее в руку и завизжал что поросенок, колесом завертевшись на месте.
– Го-го-го!
– Ха-ха-ха! Ура!
– загрохотала комса с парнишками как один.
Сразу в сквере точно просветлело.
И что было дальше, Митька Пирожок так говорил:
Тут и шмары прибежали. "Что такое?" "Да Филька шкет". А комсома уже не зевает и кренделем к ним, знакомиться лезут. Те хихикают в платочки, не соглашаются, на своих сначала глядят. Но видят, что свои-то парнишки - и все равно им, начали они тоже со строгостью, по-буржуйски фамилии свои отвечать.
Комса же как по заданию и очухаться никому не дает: "Где работаешь?" - "Да там".
– "А у нас вот что".
– "А я на Бирже".
– "И я, и я". Кто представлять начал всякие злости веселые. Парнишки в цвет, им не сдают. Жилкин затянул:
Провожала меня мать
Прово-жа-ла-а!
– подхватили все.
И пошла.
– -------------
– Волгарь! Петька идет!
Это Коська вскрикнул и мячом отскочил от комса.
Весь хохот точно захлопнуло крышкой и смяло. Чужое и враждебное повернулось к комсомольцам.
Из темного угла выходил Волгарь.
Вся гамазуха, точно проглотив холоду, подалась к Волгарю и встала против комсомольцев как-то боком, как бы наготове ударить хлеще или убежать. И хотя поза эта сейчас была смягчена какой-то нерешительностью и даже, может быть, смущеньем, все же видно было, что присутствие Волгаря быстро овладевает парнишками.
После вчерашнего примера Волгаря выперло из уровня местной шпаны заметной силой. Эта сила, как и всякая новая, привлекала особенное внимание, порабощала и обязывала. Было почти сладко подчиниться ей, встать под ее покровительство, ознакомиться и проверить ее, чтобы через все это, овладев ею, снизить ее до обыденности, то-есть отомстить хотя бы и за временное превосходство.
Но пока Волгарь властвовал. И он, это чувствуя, так и рвался еще более выдвинуться и окончательно подавить гамазуху.
Колесом изогнув руки и подпрыгивая, точно собираясь начать чечотку, он пятерней зачесал в паху и расставил ноги перед комсомольцами.
– Парле-марле со шкварками, га, га, га! А это какая же растыка со мной-то познакомится, э? Какая же она, э? Нет что ли такой, га, га, га!
– глумился Волгарь над молчащими комсомольцами.
Шмары подстрекающе хихикнули. Парнишки встали боком резче и определеннее. Перевернулось что-то и среди комсомольцев.
Волгаря же так и задвигало от сознания своей силы. Он заворочал плечами и уже злобно, с прямым вызовом, крикнул:
– Которая же, говорю! Ну?
Нависла грузная тишина. И ее нарушить смел только Волгарь. Но когда эта тишина сгустилась настолько, что душно стало дышать, в эту тишину вонзилось короткое и четкое:
– Я!
Против Волгаря встала Васка.
– А хочешь и я, ха.
Это сквозь закуриваемую папироску подал Клява.
Две дюжины разинутых ртов повернулись к Васке, и в тот же миг эти рты искривились и стиснули челюсти, вернувшись к Волгарю. Покривились и стиснулись они так же как и у Волгаря, точно лица парнишек были зеркалами.
Но эти зеркала все же не отражали всю ярость Волгаря.
Он, по-бычьи выкатив глаза, задвигал нижней челюстью, точно растирал песок зубами. Его руки бросались то в один, то в другой карман, что-то отыскивая и не находя. Он всем своим видом как бы говорил: "Ну уж погоди! Теперь-то погоди! вот сейчас, вот сейчас я! сейчас, сейчас!"
И эта подлинная ярость как-то жестко восхитила парнишек, возбудила в них чуть ли не жалость к Волгарю и толкнула их на его сторону. Не струсь Волгарь, и все бы ему простилось, даже сегодняшний обман, что он утопил Васку. Но в нравах не было у парнишек легко сдавать свои позиции.
Волгарь же, не найдя ничего в карманах и даже в своей ярости (а может, просто в ошеломленности) почувствовав, что "ждать" больше не будут, надо действовать, побежал к мусорной куче.
– У будки! У будки!
– крикнул ему в помощь Коська и дьяволенком глянул на Васку.
Но уже Волгарь полубегом надвигался на Васку, как-то деловито взвешивая на руке полупудовый камень.
– Васка! Ай-яй!
– Стреляет!
– Петька!
Шарахнулась гамазуха. Волгарь же встал как врубленный.
Он встретил направленную на него Васкину руку, которая угрожала смертью.
Оторопь еще слепила глаза отскочивших парнишек, но и сквозь ее они все устремились к Волгарю. Жаль, до злости было жаль такого скорого и бесславного поражения Волгаря. У всех рвались слова: "Эва, лярва, с бобиком-то тебе можно, лярва". И почти дрожа от нетерпения, парнишки мысленно подталкивали Волгаря: "А ну же, ну! докажи! Сделай что-нибудь!"
– Хвати ее и хряй!
– визгнул Коська и убежал.