Васюта Родимова
Шрифт:
— Брешутъ, — сказала черноглазая молодая баба изъ станицы. — Брешутъ, проклятые… Вывезутъ изъ станицы и начнутъ измываться. Сейчасъ и то пробовали, а какъ вывезутъ изъ станицы — такъ и начнется…
— А если убжать? — спросила Васюта.
— Попробуй, — мрачно замтила молодайка. — «Товарищи» объявили, что если кто убжитъ, то сейчасъ же разстрляютъ кого-нибудь изъ семьи.
Васюта вспомнила упавшую замертво мать и заплакала.
— Ну, ты, двка, эти шалости брось… Не подавай виду, а то товарищи замтятъ — хуже будетъ…
Вскор посл этого разговора обозъ, нагруженный пшеницей и ячменемъ, вытянулся изъ станицы по направленію къ зимовникамъ. Всего было подводъ 40, и на каждой подвод сидла баба или двка, рдко — парень. Другую партію двокъ въ тотъ же день большевики отправили съ артиллерійскимъ паркомъ къ Лежанк. Васюта хала въ хвост. На ея бричк помстился помощникъ «товарища начальника» обоза, немолодой уже красногвардеецъ, курившій папиросы и часто говорившій: «мы, сознательные пролетаріи»… Васюта сразу почувствовала въ немъ врага и сразу же возненавидла его со всей горячностью, на которую давали ей право ея 19 лтъ.
Однажды вечером (уже во время отступленія) обозъ остановился на ночлегъ на разоренномъ зимовник. Васюта попоила изъ пруда лошадей, спутала ихъ и пустила на траву. Посл этого, вмст съ 2-мя другими двушками, начала чистить картошку, чтобы варить на ужинъ кашу. Къ разведенному ими костру подошли «товарищъ-начальникъ» и его помощникъ. Послднiй указалъ взглядомъ на Васюту и многозначительно произнесъ:
— Ягодка?
Васюта вспыхнула. Она перестала чистить картошку, бросила ножъ на свою повозку и отошла отъ костра.
— Что это вы, красавица, — подбоченясь спросилъ начальникъ. — Или вамъ не нравится наша компанія?
— Отстаньте вы отъ меня! — сердито крикнула Васюта.
Начальникъ пожалъ плечами…
Ночью произошло то, что должно было произойти… Васюта отчаянно отбивалась отъ пьянаго «пролетарія», пускала противъ него въ ходъ вс средства самообороны вплоть до укусовъ зубами, но чувствовала, что съ каждой минутой слабетъ и нтъ-нтъ сдастся. Вдругъ рука ея напоролась на что то острое, лежащее на брезент повозки. — «Ножъ!» — мгновенно сообразила Васюта. Жадно схватила она черенокъ большого казачьяго ножа, страшнымъ напряженіемъ удесятеренныхъ отчаяніемъ силъ вырвалась изъ охватившихъ ее объятій, изловчилась, и едва насильникъ усплъ что-либо сообразить — по самую рукоятку всадила ему ножъ въ спину, немного лве правой лопатки.
— О-о-о-й! — дико, какъ зврь, заревлъ раненый на смерть «товарищъ».
— Бжать, бжать! — шептала дрожащая Васюта, но ноги не слушались ея. Только когда зашевелились у сосднихъ повозокъ проснувшіеся красногвардейцы и подводчицы, разбуженные стонами раненаго «товарища», — Васюта, въ чемъ была, растрепанная и взволнованная, — метнулась отъ повозки въ сторону и черезъ мгновенье скрылась во тьм безлунной майской ночи.
Страшно непривычному человку въ безлюдной и темной степи. Кругомъ мертвая, загадочная и зловщая тишина. Только шелестъ травы да хрустъ сухой былинки, попавшей случайно подъ ноги ночному путнику — нарушаютъ безмолвіе сонной степи, но вмст съ тмъ они нарушаютъ и спокойствіе путника. Невольно вздрагиваетъ онъ: воображенье сейчасъ же рисуетъ страшное и несуществующее, и стоитъ большихъ трудовъ удержаться и не закричать отъ дикаго, непонятнаго ужаса…
То же самое было и съ Васютой. Хотя сна съ малыхъ лтъ привыкла къ степи и давно полюбила ее, со всми ея ночными хрустами, съ шелестомъ — вздохомъ травы и съ шумомъ нежданно выпорхнувшей изъ-подъ самыхъ ногъ куропатки, — но теперь, посл кошмарнаго случая въ обоз, каждый лепестокъ, каждая былинка, казалось, говорили: погоня, уходи! И Васюта прислушивалась къ ночнымъ голосамъ родимой степи и подгоняемая страхомъ — бжала. Часа черезъ два она попыталась разобраться въ мстности.
«Кажись, Юла», подумала Васюта, спускаясь въ неглубокую балку. Вспомнила она разговоръ съ Ельмутянской бабой, совтовавшей ей дойти до Юлы и по ней уже до самой станицы…
Утро застало Васюту за Манычемъ. Она устала и замтивъ невдалек окопы — ршила приссть около нихъ и отдохнуть. Степь была удивительно красива въ ту пору. Первые лучи солнца скользнули по необъятному ея простору и заиграли и засверкали въ блестящихъ капелькахъ утренней росы, покрывшей собою пышную весеннюю траву. Васюта съ восторгомъ оглядлась кругомъ. Вонъ алютъ красавцы степи — воронцы. Вонъ возвышаются надъ остальной травой своими пушистыми головками — коники, вонъ начинаетъ серебриться «ковыла»… Какое разнотравье тутъ, Боже мой! Тутъ и тысячелистникъ, и осока, и буркунъ-траза, и катранъ, и оттилея-корень, и мягкій метлюкъ — «собачья постель», и душистая мята, и пахучій чеборъ!.. А вонъ и полынь, и полынокъ-чай, и овсюкъ… Рядомъ съ красивой «муравкой» растетъ некрасивое и неуклюжёе «свиное ушко». Какихъ только травъ тутъ нтъ!
Васюта съ наслажденіемъ опустилась на насыпь окопа и сняла промокшіе «черевики». Ей захотлось сть. — «Козельцы!» — вдругъ вскрикнула Васюта. Она вскочила, подбжала къ слдующему большому окопу, нагнулась. чтобы сорвать «вкусную травку», случайно заглянула въ окопъ и… остолбенла.
Изъ окопа мертвыми глазами смотрлъ на нее совершенно раздтый трупъ молодой женщины…
Васюта вскрикнула и бросилась бжать отъ красноармейскихъ окоповъ, оставивъ тамъ черевики.
Къ вечеру Васюту нагнала подвода, хавшая въ томъ же направленіи, куда шла и она. Подводчикомъ оказался знакомый крестьянинъ съ ближайшаго отъ отцовскаго хутора поселка. Онъ усадилъ Васюту на подводу, далъ кусокъ хлба и сала и сталъ разсказывать все, что зналъ о ея семь.
— Въ скорости посл того, какъ тебя увели большевики, — Иванъ Захарьичъ вернулся. Мать, сказывали, сильно плоха была, но докторъ изъ станицы общался ее вылечить…
— По теб убивался старикъ, — добавилъ крестьянинъ. — Вотъ обрадуется-то!..
— А ты откуда дешь, дяденька? — спросила подкрпившаяся дой и обрадованная первыми свдніями о дом Васюта.
— Да отъ Королька… Тамъ, говорили, мои лошади и бричка остались посл большевиковъ. Но я ничего не нашелъ… Увели съ собой «благодтели»…
Васюта прилегла и, не переставая думать о скоромъ свиданіи съ родными, — уснула.