Чтение онлайн

Ее слова заставили меня задуматься.

– И в какой же мир, скажи на милость, я перенесусь?

Елена с радостным визгом плюхнулась мне на колени – не иначе, как она считала, что победа осталась за ней.

– Ах, Роберт, дело не в том, в какой, а в чей!

– Чей?

– Ну да, чей! Психоинженеры уверяют, что они сумели получить эссенцию художественного мировосприятия.

Тут я должен сделать одно важное замечание – Елена изучает историю искусства. В нашем причудливом мире, где Всемирная Паутина сопровождает вас от колыбели до гроба, она могла позволить себе роскошь изучать то, что ей нравилось, а это значило часами бродить по музеям, картинным галереям, мастерским художников, повсюду таская за собой меня.

– Ты утверждаешь, – тем временем медленно продолжал я, – что эта таблетка позволит мне видеть мир, ну, скажем, так, как его видел Рембрандт?

– Нет, – нахмурилась Елена. – Вернее, не совсем так. В конце концов, мировосприятие Рембрандта, если воспользоваться твоим примером, скорее всего мало чем отличалось от того, как видим мир мы с тобой. Впрочем, это типичное заблуждение тех, кто не связан с искусством. Волшебство заключается в том, как его полотна отражали его ежедневное мировосприятие, преображали, запечатлевая в красках на холсте. Сомневаюсь, чтобы художники, за исключением разве что Ван Гога и ему подобных, которые были близки к помешательству, каждую минуту жили в своем преображенном мире. Нет, наши психоинженеры сделали нечто совершенно иное: они формализовали стилистические элементы, характерные для того или иного живописца – те или иные субъективные правила, которым подчиняются свет, формы, текстура его индивидуального мира на созданных им полотнах, – и делают возможным их воспроизведение. Принимая новый нейротропин, мы вряд ли сможем увидеть мир, каким его видел Рембрандт, но мы словно перенесемся в его полотна!

– Верится с трудом.

– Представь себе, это возможно! Добровольцы, испробовавшие на себе препарат, говорят, что результат превзошел все ожидания.

– Но, Елена, неужели тебе не терпится перенестись в мир Рембрандта?

– Разумеется. Оглянись по сторонам. Вокруг один пластик и синтетика! Да кто угодно сбежит отсюда без оглядки! К тому же для первой партии выбрали не Рембрандта, а Вермеера.

– Вермеер или Рембрандт, Елена, лично я не вижу особой разницы.

– Роберт, ты пока не понял самого главного. Мы перенесемся туда вместе. Впервые в истории цивилизации два человека смогут с уверенностью утверждать, что перенеслись в один и тот же мир. Наше зрительное восприятие будет полностью синхронизировано. Ни мне, ни тебе не придется мучиться вопросом, что видит в тот или иной момент другой из нас. Потому что мы будем там вместе, мы станем единым целым. Ты только подумай, что это значит для нашей любви!

Ее лицо – увы, для меня навсегда покрытое патиной художественной интерпретации – светилось счастьем. Ну как, скажите, я мог устоять?

– Ну ладно, – сказал я. – Если уж тебе так хочется...

Елена тотчас обняла меня за шею и крепко прижала к себе.

– О, Роберт. Я знала, что ты согласишься! Боже, как это чудесно! – Она отпустила меня и встала. – Кстати, я захватила с собой таблетки.

Должен признаться, что, услышав эти ее слова, я немного струхнул.

– То есть ты купила их, даже не спросив моего согласия?

– Роберт, надеюсь, ты на меня за это не сердишься? Просто я подумала – мы ведь так хорошо знаем друг друга. – Елена нервно вертела в руках коробочку с волшебным снадобьем.

– Нет-нет, не сержусь, просто я... Ладно, не будем об этом. Давай мне эту чертову таблетку.

Елена пошла на кухню, наполнила водой один стакан на двоих, и каждый из нас взял по таблетке. Елена проглотила свою первой, после чего, словно отправляя некое таинство, протянула стакан мне. Я запил водой таблетку – мне показалось, будто она обожгла мне горло.

– И сколько же продлится эффект? – поинтересовался я.

– Как сколько? Я же тебе объяснила – пока не примешь еще одну.

Я вяло опустился в кресло. Елена села рядом со мной на подлокотник. То и дело оглядываясь по сторонам, мы принялись ждать, когда же наши глаза начнут замечать изменения вокруг нас.

Сначала едва заметно, а потом все сильней и сильней – мир вокруг меня, вернее, мир вокруг нас с Еленой начал меняться. Сначала это был свет, которой лился из-за гардин, – слегка окрашенный в медовые тона, он стал каким-то другим, приобретя некую чистоту и прозрачность. Свет этот падал на дерево, на пластик, на ткани в моей довольно заурядной квартирке, преображая все вокруг. Такое впечатление, будто в молекулах моего мировосприятия началась цепная реакция.

Еще несколько минут – и преобразилось буквально все.

Теперь я обитал в мире полотен Вермеера.

Я обернулся к Елене.

Она была точь-в-точь как дама с картины «Молодая женщина с кувшином воды» из музея Метрополитен.

Я никогда, ни разу в жизни не видел никого прекрасней ее.

Мои глаза наполнились слезами.

Я знал – в эти минуты она испытывает то же, что и я.

– Роберт, а теперь поцелуй меня, – произнесла Елена, едва не рыдая.

Я выполнил ее просьбу, и уже в следующее мгновение мы сорвали с себя одежду. Наши тела, словно сошедшие с покрытого маслом холста – казалось, они светились, все еще неся на себе мазки великого мастера, – катались по полу в любовных объятиях столь страстных, каких я не знал ни до того, ни после.

Казалось, будто я трахаю самое Искусство.

Так начались самые счастливые месяцы в моей жизни.

Поначалу мы с Еленой довольствовались тем, что проводили все время у меня в квартире, любуясь переменами, происшедшими с самыми простыми предметами, которые теперь преобразились, превратившись в элементы огромного, ранее неизвестного шедевра знаменитого фламандца. Как только мы пресыщались каким-то видом, нам было достаточно слегка изменить положение в пространстве, чтобы взорам предстала совершенно новая композиция, которую мы потом созерцали часами. Даже накрывание обеденного стола всякий раз превращалось в созерцание нового изысканного натюрморта. Законы визуальной трансформации, разработанные психоинженерами, работали безотказно. Предметы и сцены, неведомые Вермееру, приобретали только ему присущую палитру и текстуру.

Устав от созерцательного блаженства, мы с Еленой предавались любви с таким пылом и божественным трепетом, который приближался к сатори. После чего складки на простынях напоминали нам густой слой белил, отпечатавшийся и на наших телах.

Спустя какое-то время наша страсть немного поутихла. Нам хотелось новых впечатлений, и мы отправились в странствие по миру, словно сошедшему с полотен Вермеера.

Кстати, в этом мире мы не были одиноки. В нем обитали тысячи таких же, как мы. Нам они попадались повсюду, и мы узнавали их с первого взгляда – как и они нас. Достаточно было только заглянуть им в глаза, и в них можно было увидеть знакомый ментальный пейзаж, присущий всем тем, кто пустился в странствия по миру искусства.

Картины, возникавшие перед нашим взором... нет, мне никогда не выразить словами, что я при этом испытывал. Возможно, и вы пережили нечто подобное, и тогда слова просто ни к чему. Мне казалось, что весь мир – творение одной-единственной кисти великого мастера, чудо, созданное фантазией гениального художника, как нас давно пытались уверить мистики.

Кажется, это было в Ницце. Там Елена снова предложила мне попробовать ее чудо-таблетки. Она неожиданно вышла куда-то, пока я спал. Я не слишком обиделся, довольный тем, что могу посидеть на балконе, любуясь игрой света и лазури в волнах Средиземного моря. Хотя, наверное, где-то в глубине души, под поверхностью моего восторга, я изумился, как она могла уйти куда-то одна, без меня, даже не предупредив.

И вот теперь в ее протянутой руке была коробочка с волшебством.

– На, прими, – сказала Елена, ничего толком не объяснив.

Я взял таблетку и какое-то мгновение рассматривал ее безупречно круглую форму.

– Что это?

– Матисс, – ответила она. – Мы ведь сейчас у него на родине, можно сказать, окунулись в источник его вдохновения. Думаю, это как раз то, что нам нужно.

– Ну, я не знаю. Чем тебя не устраивает Вермеер? Разве мы не были счастливы в его мире? Вдруг мы все испортим?