Чтение онлайн

Л. Н. сказал им:

— Я думаю, что силой вообще невозможно добиться никаких улучшений. Люди во все времена пробовали бороться путем революций, восстаний с правительствами, и всегда безуспешно. Если представить себе государственное насилие как быстро несущийся поезд, то все революционные попытки похожи на то, как если бы кучка людей стала навстречу этому поезду и старалась бы удержать его руками. Разумеется, удержать нельзя, и поезд их раздавит. Истинный путь один: нужно постараться забраться на паровоз и выпустить пар. Истинный путь борьбы с насилием — неучастие в нем.

Студенты возразили:

— Ну, мы не пойдем в университет, где нам плохо. Тогда на наше место найдутся другие и, может быть, менее достойные, и мы знаем это и из опыта.

— Так что же? Ведь если вас будут бить казаки, вы уйдете оттуда и не станете заботиться о том, не найдется ли на ваше место кто-либо другой. Так и здесь. Если вы недовольны — не поступайте. В теперешнем же вашем положении вы, разумеется, должны поддержать пострадавших товарищей и постараться облегчить их участь, увеличив по возможности число арестованных.

Потом Л. Н. сказал еще:

— Я, конечно, не могу осуждать вас и ваших товарищей за то, что вы пошли в университеты. Я знаю, что у вас есть матери, сестры, которых многие из вас поддерживают. Да и от влияния семьи вы не можете быть свободны.

По поводу отлучения Л. Н. получил и получает бесчисленное множество приветствий, адресов, личных выражений сочувствия и т. д. Какая-то дама, например, прислала ему просвирку и письмо. В письме она пишет, что недавно причащалась и вынула просвирку за его здоровье. Она кончает письмо: «Кушайте на здоровье и не слушайте этих неразумных иереев».

24 марта. На днях говорили о том, что смертельно болен в Крыму Д. Ф. Самарин, что у него уремия — очень тяжелая, мучительная болезнь. Л. Н сказал:

— Да, всем нам предстоит это путешествие, и всякому хочется только, чтобы оно совершилось в возможно лучшем, покойном экипаже на резиновых шинах. Тогда только немного забрызгаешь близко стоящих…

С. Н. Глебова по ассоциации вспомнила при этом, что ее брат, С. Н.Трубецкой, рассказывал, как он шел недавно по улице со Л. Н. Они встретили прекрасную коляску на резиновых шинах, и С. Н. ждал, что Л. Н. будет возмущаться на эту роскошь, а Л. Н. вдруг сказал:

— А левая немножко треножит.

Старая любовь к лошадям взяла верх.

При разговоре о Самарине за чайным столом присутствовал старый граф A. B.Олсуфьев. Он сидел рядом со Л. Н.

Л. Н. наклонился к нему (я сидел рядом с Олсуфьевым и слышал) и тихо сказал:

— А хорошо это — отдохнуть…

Олсуфьев промолчал.

Софья Андреевна спросила:

— Левочка, ты что говоришь?

Л. Н. ответил ей:

— Ничего, это у нас свои стариковские секреты.

Третьего дня я сидел у Толстых в гостиной и рассматривал «Simplicissimus». Л. Н. был у себя. Потом его вызвали, так как к нему приехал какой-то немец — писатель. Л. Н. принял его в зале, рядом с той комнатой, где я сидел. Произошло нечто вроде интервью. Немец оказался довольно интересным человеком. Он поэт и присылал Л. Н. какие-то свои сочинения, которые Л. Н. хотя и не читал целиком, но просматривал и, конечно, помнит.

Л. Н. удивил его своим отрицательным отношением к стихам вообще. Между прочим, о Гёте Л. Н. сказал:

— У него тридцать два, кажется, тома, а из них можно выбрать два, много три, а остальное совсем не хорошо: его романы, драматические произведения. Человечество движется вперед и ушло от этого.

— Вообще по отношению так называемых великих писателей существует большая несправедливость: их знают все и знают все их произведения, среди которых есть много неудачных и просто слабых. А между тем у никому не известных, всеми забытых писателей часто попадаются удивительные вещи, выше многих и многих произведений признанных, а их никто не читает.

По поводу какой-то книги этого господина, в которой говорится о евреях, Л. Н. спросил его, не еврей ли он. Он оказался чистым немцем. Л. Н. при этом высказал резкое осуждение антисемитизму.

Л. Н. недавно получил курьезное анонимное, кажется, письмо, автор которого пишет ему, что вся его слава основана исключительно на сочувствии евреям и что попробуй он иначе отнестись к еврейскому вопросу, вся слава его пропадет. (Мнение тем более странное, что Л. Н. в своих писаниях чрезвычайно редко и только мимоходом высказывался по еврейскому вопросу.)

В тот же вечер, уже после ухода немца, Л. Н. сказал мне:

— Духовную жизнь людей можно грубо разделить на две области: область чувства и область мысли. Каждый человек живет мыслями и чувствами, своими и чужими. Самый лучший будет тот, кто живет чувствами других людей, а мыслями своими. Самый дурной — кто живет чужими мыслями, а чувствами своими. Между этими двумя крайностями возможны, разумеется, бесчисленные комбинации.

26 марта. Сейчас уезжаю за границу, в Италию через Будапешт. Только что был у нас Л. Н. Он, зная, что я буду в Будапеште, принес мне письмо к известному тамошнему анархисту Шмитту, редактору анархистской газеты «Ohne Staatt», с которым он был в переписке. Посещение Л. Н. нашего дома взволновало и тронуло меня и всех моих в высшей степени.

24 мая. Я ездил на два дня в Ясную Поляну. Л. Н. все время был в каком-то просветленном состоянии. Радость общения с ним отравляется страхом за его здоровье. Его физические силы видимо угасают.

Как-то перед обедом он пошел со мной и маленьким Онечкой Денисенко (сыном племянницы) в «елочки». Я спросил его, над чем он работает. Л. Н. сказал:

— Я написал одиннадцать неотвеченных писем, бывших у меня на совести. А сейчас работаю над переделкой обращения к царю и его приближенным. Сначала я хотел изложить это, не изменяя по существу, простым языком для народа, но потом пришли новые мысли, и я стал переделывать. Я подумал, что неправильно только требовать, а что главное то, что мы сами должны делать. Тому делу, которое каждый должен делать в своей личной жизни, помешать нельзя. Мне пришло в голову сравнение: когда при кораблекрушении спускают спасательные лодки, нельзя всем бросаться сразу, потому что тогда все наверное погибнут, но надо уступать другим. Разумеется, тогда самому легко погибнуть, но возможно, что и успеешь спастись. В первом же случае погибнешь наверное.

Говорили по поводу большого письма Л. Н. к Бирюкову о воспитании, а потом заговорили о женщинах. Л. Н. сказал:

— Вот они на меня за это сердятся, а я скажу про женщин, что они удивительно на людей похожи во всем, что делают, но не больше. Но зато у них есть своя великая область, которой они часто не дорожат и считают ее для себя унизительной. У меня как-то были NN с женой. Он врач, и она врач. У них ребенок, и она со слезами жалуется, что теперь у нее ребенок, и она должна бросить медицину. Да есть ли на свете что-нибудь дороже человеческой жизни?! Есть ли более святое дело, чем дать хорошее, настоящее направление этой жизни? И имея, перед собой такое дело, она жалеет о какой-то деятельности!

5 июня. Я собираюсь ехать около 15–го в Ясную, а оттуда с Татьяной Львовной в Кочеты (имение Сухотиных). Нынче подучил от Татьяны Львовны из Ясной письмо. Она пишет о Л.H.: «Папа очень пободрел и много пишет».

20 июня. Ясная Поляна. Я здесь четвертый день. Л. Н. много работает над статьей «Что нужно рабочему народу». Работает также над «Хаджи — Муратом» и просил найти ему в Москве какую-то книжку с портретом Хаджи — Мурата.

Вчера Л. Н. рассказывал о брате Стасюлевича (редактора «Вестника Европы»).