Чтение онлайн

ВСТРЕЧА В ПРОЛИВЕ ВИЛЬКИЦКОГО

К 14.00 подошел "Мурманск", повел на запад, прижимаясь к острову Большевик.

Около шестнадцати миновали меридиан мыса Челюскина - трудно он всегда дается, этот мыс!

Мысленно поклонился Семену Ивановичу Челюскину. С полярным штурманом сюда вышли три солдата. Они остались безымянными.

...И пусть солдат всегда найдет У вас приют в дороге...

Поклонился я, конечно, всем четверым подвижникам.

Радировали нотис на подход к лоцману в Игарку на вечер тридцатого. До чистой воды, по данным "Мурманска", четырнадцать-шестнадцать часов. То есть у меня будет еще шесть часов во льду - и все. Ледокол сказал, что ребята из экспедиции "Комсомольской правды" ничего русановского на Большевике опять не нашли и уже вернулись домой в Москву.

Мимо островов Фирнлея в тяжелых перемычках.

Один раз застряли. Правда, и повод был: забирали с "Мурманска" двух пассажиров до устья Енисея.

"Мурманск" подошел изящно и четко в тяжелом льду, и мы приняли пассажиров спокойно, в полной для них безопасности.

Элегантный молоденький штурманец, в одной форменной курточке, при галстуке и в бальных туфлях на высоких каблуках, стоял в небрежной позе на самой корме ледокола (шел снег) и докладывал на мостик дистанции и свои советы (очень толковые) по работе машинами и рулем.

Красиво все это было - отличные ребята растут на ледоколах. Интеллигентные и вежливо-достойные. Догоняешь, к примеру, "Мурманск" (в тумане вдруг резко сокращаются дистанции до него), говоришь: "Ледокол, мы вас догоняем на "малом"!"

Вахтенный штурман ледокола: "Простите, "Державино"! Увлекся радаром и зазевался! Добавляю ход!"

Когда бились в тяжелых полях под самым островом Большевик, "Мурманск": "По каравану! У меня тут с правого борта медведь крутится! Попрощайтесь с ним!"

Мы: "Не отпугните его только! "

"Мурманск": "Стараемся!"

И он нас дождался - мишка. Был чрезвычайно недоволен нашим появлением. Недовольство и брюзгливая раздражительность сквозили во всем - от морды до походки. Очень толстый был мишка.

Попрощались, помахали ему ручкой. Живи, бродяга, и не кашляй, и пусть тебе на шею не водрузится автопокрышка!

На выходе из Вилькицкого у кромки лежал в тумане "Ленин" с табуном-стадом речных перегонных корабликов - боялся вести их в тяжелый лед на ост.

Я, конечно, не удержался, вылез на связь с флагманом табуна, спросил, идет ли капитан Малышев.

Флагман ответил, что Малышев ведет кораблик вокруг Скандинавии и еще не догнал караван.

Послушали разговоры перегонщиков на их канале:

– ...Выход на связь при чистой воде только по белой ракете...

– В Хатангу заворачивать не будем...

– Полыньи проходить, не подбирая буксиров...

– Да не танкер я! Я толкач! Я музыкант!

– Репетую: "Тридцать первый" не танкер, а из музыкантов!

– Спасибо, вас понял!..

Толкач - это речной буксир, приспособленный толкать носом баржи. Чтобы видеть поверх баржи, на толкачах изобрели и внедрили очень высокую рубку. В реках это хорошо и удобно. Но когда наблюдаешь толкача в море, где он качается на шестибалльной волне, то удивляешься, что несчастный ванька-встанька имеет на мостике еще живых людей.

Качаться там - то же самое, что космонавтам вращаться на центрифугах.

"Музыкантами" их прозвали потому, что первые перегонные буксиры-толкачи носили имена знаменитых композиторов: "Чайковский", "Глинка" и так далее. И хотя с нами, например, в шестьдесят четвертом шли художники "Перов", "Верещагин", - но звали их уже только "музыкантами". Думаю, для перегонщиков этот тип судов останется "музыкантами" навсегда. Ведь в кличке просвечивает российское: "Пропадать - так с музыкой!.."

Капитаном-наставником Экспедиции спецморпроводок речных судов двадцать лет работал моряк и писатель Юрий Дмитриевич Клименченко. Ныне его уже нет на свете.

В трудный момент Юрий Дмитриевич протянул мне дружеский плавник. Я исчерпал материал, обмелел литературно. Стулья разъезжались подо мной. Царапающий скрип их ножек равно отвратителен всем на свете. Он не ободрял и меня, так как в довершение всех бед я разбил автомобиль, купленный на первый в жизни крупный гонорар за сценарий "Полосатого рейса". Автопогрузчик в катастрофе участия не принимал, ехал я не из Института красоты, а из Михайловского в Пушкинские Горы, "Волга" на крышу не перевернулась, и потому сам на попа не встал, череп сохранил в целости, но машину разбил вдребезги и, вместо волевого сопротивления неудачам и невезению, раскис, бросил работу, налег на согревательные напитки - благо морозы стояли жуткие.

Как до Юрия Дмитриевича дошли с Псковщины обо всем этом слухи, не знаю, но вдруг получил от него письмо: "Виктор, по агентурным данным, твоя литература дала полный задний и отдала оба якоря. В этом году у нас намечается большой перегон на Север, и есть возможность устроить тебя старшим помощником капитана на одно из судов. На эту тему я уже говорил с морагентом в Питере. Деньги платят приличные. Нужно вспомнить "Правила предупреждения столкновения судов в море". Мои литературные дела тоже плохи - повесть обкорнали с двух концов. Жму твой плавник. Ю . Д.".

...Сейчас передо мной школьное сочинение от 1 октября 1921 года. Бумага традиционно пожелтела, многочисленные орфографические ошибки подчеркнуты красными чернилами и видны хорошо, текст выцвел.

"Что я больше всего люблю на свете. Я больше всего на свете люблю пароходы. Пароходы для меня все. Когда я хожу по Неве, то я останавливаюсь перед каждым судном и осматриваю его, как величайшую редкость в мире. Один раз мы с Кокиным и Дубинским пошли на Неву, чтобы покататься на пароходе. Это было втайне от наших матерей. Мы взяли с собой хлеба. Ветер был огромный, и было очень холодно..."

Когда Юра Клименченко писал это сочинение, ему было одиннадцать лет. Тринадцати лет он нанялся юнгой на яхту "Революция", суденышко попало в шторм, мальчишка жестоко укачался, зарекся плавать, но... в следующий рейс пошел.

Мы познакомились в поезде "Владивосток - Москва" в пятьдесят третьем году. И я завидовал его капитанскому виду, трубке, дальним плаваниям и дару рассказчика. Я, конечно, знать не знал, что в первый день войны его судно было захвачено немцами, а сам он интернирован и четыре года провел в концлагерях.

Сейчас передо мной, кроме мальчишеского сочинения, праздничные "меню", которыми тешили себя интернированные моряки и которые играли роль как бы подпольных листовок: "С Новым 1943 годом! Меню. Бутерброды с кровяным паштетом. Страсбургский пирог (из крови и картофеля). Фруктовое желе "Вюльцбург" (это название лагеря.
– В. К.). Световые эффекты. Елка. Танцы. Музыка". Внизу рисунок - пароход под красным флагом и с красной полосой на трубе, - они верили, что поплывут под флагом Родины. А ведь это был еще только сорок третий год! За один такой рисунок, найди его немцы...