Чтение онлайн

В помещении находились: милиционер, стивидор Хрунжий, дежурный диспетчер и неизвестное мне лицо. Вот этот консилиум из четырех человек и потребовал, чтобы я подписал бумагу о взятии на себя ответственности за простой судов на рейде, так как не разрешаю грузить технику на крышки твиндеков до раскрепления тяжеловесов.

Пока мы спорили на эту тему, пришла и тихо села в уголке Люба. И тогда Хрунжий сказал, что спорить тут вообще нечего, потому что грузовой помощник пьян. Он, Хрунжий, и вот пломбировщица видели своими глазами, как он пил на судне спирт. И что надо составить документ о факте его пьянства, потому что и присутствующие это могут подтвердить.

Все у них было уже готово - и проект документа тоже.

– Я с пломбировщицей с полночи до двух часов лазал в трюме, - сказал я.
– И это единственное, что она вам может подтвердить.

– А зачем вы сами там лазали?

– А просто боялся за нее, за девушку. Она могла пораниться о крепления автомобилей. Люба, а почему ты молчишь?

"Если она сейчас не скажет правду, немые возопиют и слепые Янко прозреют", - подумал я.

– Ни. Со мной никто ни лазав. Говурит, сам не знае шо! Пломбы сама ставыла.

Хрунжий - черт с ним! Все остальные - черт с ними. И даже я сам черт со мной. Но Люба? И как торжествует! Прямо хитрая разведчица, вернувшаяся из-за линии фронта. Или все-таки правильней будет сказать, как подсадная утка в банде уголовников.

И я сказал самую идиотскую и бессильную из расхожих фраз человечества у все времена и у всих народов:

– Как тебе не стыдно?

– Шо бачылы очи, то и казала, - засмеялась Люба.

Я вспомнил, как она стояла у черной дыры люка и казалась мне более одинокой, нежели собака, забытая возле гастронома. Следовало по примеру Печорина ухватить ундину за косу одной рукой, а другой за глотку. Но, черт побери, у моей ундины и косы не было.

– Плохо кончишь, Люба, - сказал я.
– Кто так жизнь начинает, тот обязательно плохо кончит, одумайся.

– Много видели, да мало знаете, а что знаете - так держите под замочком, - сказала она на нормальном русском языке, как в школе на уроке литературы.

"Ну, или орел, или осел и решка!" - решил я и сказал:

– Ничего не остается делать, как провести экспертизу. Я требую доставки меня в милицию, лучше в медвытрезвитель. Если вы меня не доставите, я сам туда доберусь. И так ли, иначе ли вы будете отвечать за клевету.

Просьбу уважили без всяких добавочных требований. Через минуту я влезал в "раковую шейку", переоборудованную из годного на все руки "газика". Устраиваясь на жесткой скамье, я пробормотал себе под нос: "Ну, братец, назвался груздем - полезай в кузов..."

Кузов "раковой шейки" содрогался на ухабах и снеговых заносах ночных керченских улиц хуже торпедного катера на шестибалльной волне в Баренцевом море. Когда так трясет, или качает, или швыряет на волнах, я предпочитаю стоять, но в кузове милицейского "газика" не встанешь. Вероятно, это сделано для того, чтобы ты привыкал к глаголу "сидеть".

В приемном холле вытрезвителя ни одного образа ни в одном углу не было - как известно из "Тамани", дурной знак.

– Чего ты его сюда, ко мне привез?
– бегло скользнув по мне профвзглядом, спросил дежурный лейтенант у того милиционера, который сопровождал меня из диспетчерской.

– Сам просил, - сказал милиционер.
– Не хочет признавать, что выпивши. А Петр Степаныч и пломбировщица видели, как спирт пил. И все диспетчера утверждают, что пьяный. Вот документ от них за четырьмя подписями, - и он передал документ дежурному.

Лейтенант внимательно просмотрел документ.

Милиционер, который привез меня, вышел из комнаты.

– Пили?
– спросил лейтенант.

– Три часа назад бутылку портвейна на троих, - сказал я.
– А обвиняют меня в больших грехах. Вы сами видите, что я не пьян. Это мне и надо зафиксировать.

Пожилая фельдшерица (в белом халате поверх шубы) сидела и слушала или не слушала.

– Проверьте!
– строго сказал лейтенант.

– Идите сюда!
– сказала фельдшерица.

На улице фыркнул "газик" и уехал.

– Дыхните, - сказала фельдшерица и подставила мне сложенные лодочкой ладони.

Я дыхнул. Она понюхала.

– Ну?
– спросил лейтенант.

– Выпивши. Так он и сам сказал.

– Идите отсюда!
– вдруг сказал лейтенант.

– Нет. Так не пойду. Мне нужно, чтобы вы написали, что я не пьян. Меня обвиняют, что...

– Степанов, я его отпускаю, а он не хочет. Видел таких из тверезых? спросил лейтенант рядового сотрудника.

Тот пожал плечами.

– И еще я убедительно попрошу вас, товарищ лейтенант, - сказал я, доставить меня в порт на машине. В Керчи я первый раз, ночь, города не знаю, судно под погрузкой, а я на вахте.

Между прочим, я только в тот момент вспомнил, что плюс ко всему я еще и на вахте. Злость отбила память на мелочи.

– Речевое возбуждение у него, - сказал лейтенант.
– Заметил, Степанов? Интересно ему у нас, да, Степанов? Еще поговорите? Или все сказали?

– Наш брат - нынешний человек - суетлив и действительно суесловен, сказал я, ведя себя так, как нынче вел себя наш доктор с солдатом-пограничником, то есть высокомерно и глупо. Ведь от меня действительно пахло, и этого факта было вполне достаточно, чтобы отправить меня в кутузку и сделать козлом отпущения за любые преступления мира.
– И потому нынешний человек, - продолжал я, уверенный в своей нравственной чистоте, - не получает настоящего удовлетворения от общения с другим человеком, даже если этот другой очень умный и образованный человек, ежели тот не является лицом, обладающим властью. С человеком же, который власть имеет, разговаривают уже с неподдельным интересом, хотя он и глуп, как пуп.

– Степанов, он меня дураком считает, а?
– сказал лейтенант рядовому милиционеру.

– Вы меня неправильно поняли, - сказал я.
– Я только заметил, что с вами интересно. Но мое судно под погрузкой, а я грузовой помощник капитана. Мы через денек снимаемся на Ливан. Повезем арабам технику и стальной прокат. Без меня там таких дров наломают... Кроме того, я член Союза писателей и...

– Степанов, если гражданин себя Шолоховым назовет, посади его в душ, - сказал лейтенант и зевнул.
– А сейчас помоги пьяному раздеться и веди в камеру. Спиртом от него так разит, что с души воротит. Небось чистым матом закусывал?

– Наши алкоголики лучшие в мире!
– сказала фельдшерица, кого-то цитируя или повторяя известное присутствующим высказывание.

Лейтенант засмеялся. И я, дурак, тоже. Я все еще тупо не понимал, что Хрунжий капкан на мне захлопнул.

– Раздевайтесь, - сказал Степанов.

– Для вас эти шутки плохо кончатся, - сказал я лейтенанту.

Он только рукой махнул - слышал он тут угрозы и похлестче.

– Раздевайтесь. До исподнего, - сказал Степанов.

Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил керченское портовое спокойствие и, как камень, сам пошел ко дну. Это было илистое, холодное, омерзительное дно. Я погружался медленно, захлебываясь в зыбях человеческой лжи и несправедливости. Зыби уже смыкались над головой.