Чтение онлайн

Отдавши все принесенное, видевши, что Амальтея это положила, куда отец желал, и дождавшись помещения корзины Сатуры на алтарь, Ультим пошел домой, не остался плясать с молодежью, потому что ему было грустно отчасти по той причине, что принесенный в жертву человек был для него не то что прежние, чужие или неприятные мужики, как прошлогодний пастух, с которым он не всегда ладил, отчасти же потому, что он понял причины странности последнего времени в поведении своего отца. Ему было грустно, не хотелось веселиться.

До него из толкотни повсеместно снующего народа донеслись отрывочные разговоры:

– Вместо хилого Балвентия лежал бы теперь в Сатуре могучий дядя Грецин, ее четверо, право, не подняли бы...

– Шестерых мало.

– А уж как трудно было бы уложить-то его!.. Не упросишь, не умолишь никакими словами.

– Наши в шутку на днях сказали ему это; он, еще ничего не видя, помертвел, струсил.

– Пришлось бы возиться с ним еще дольше... силен как медведь.

– А хорошо бы!.. Забавно!..

– Да уж об этом был толк; если весь округ пойдет просить, господин не откажет... на что он ему?.. Управление сдаст старшему сыну.

– Тот еще не женат... погодим, женит, тогда...

– Невольнику это дело не трудное, особенно, если господин прикажет скорее свертеть свадьбу.

– Славная была бы жертва!..

– Чего лучше!..

– Балвентия, слышно, не понесут в болото; тут укладут в землю.

– Это что же так не по-прежнему? Надо как деды делали.

– Инва стал шалить; у других богов жертвы крадет себе.

– Ну вот!..

– От верных людей я слышал: видали его...

– Инву?!

– Идет вишь в сумерках или на заре утром, по болоту косматый, лохматый, не то медведь, не то собака.

– На четвереньках?

– Куда там!.. Как есть человек.

– А его бы пристрелить!..

– Пробовали; стрелы отскакивают.

– Не к добру это, знать и он себе человека наметил, требует.

– Дядю Грецина?

– Пожалуй...

Терзаемый неотступными мыслями обо всем слышанном, Ультим был вне себя, когда вернулся домой с деревенского праздника. Он весь вечер просидел подле одного из толстых деревянных столбов, подпиравших потолок атриума квартиры родителей, прижавшись лбом в молчаливой неподвижности.

Вместе с ужасом за горькую участь, ожидающую в скором времени его отца, в голове Ультима ключом кипела, клокотала горячею смолой, до боли раздражающая мысль о том, что в римской деревне лучше живется негодяям, потому что их не приносят в жертву, как недостойных, нежели честным, так как их подвергают истязаниям в виде похвалы их достоинствам.

Тяжелая, долгая ночь началась для него!.. Одна из тех ужасных ночей, которым, кажется, конца не будет, минуты тянутся часами, часы – годами, а все вместе – целая вечность!..

Ультим с трудом дождался того времени, когда, наконец, забрезжил давно ожидаемый рассвет и чудное, теплое, осеннее утро озарило узенькую каморку подле просторного атриума, в которой юноша провалялся всю ночь без сна, в самых тягостных думах о сестре, брате, отце и лешем римской мифологии Инве, толки о котором, слышанные вчера от деревенских, неотступно лезли в его память, повторяя отрывки фразы: «Инва шалит... крадет себе жертвы, приносимые другим богам».

Мать испугалась при встрече с Ультимом, до того бледно было его лицо, а глаза горели, как у безумного, впалые, лихорадочно-расширенные, точно видящие что-то незримое для прочих смертных, отдаленное, роковое.

Она приметила, что ее любимый мальчик кусает себе пальцы, чтобы не заплакать.

Ее ворчанье усилило тоску юноши; весельчак, благодаря особенностям деревенского культа, превращался в меланхолика.

Ультим с минуты на минуту сильнее чувствовал, что его тянет все неодолимее опять в священную рощу, к той груде камней, на которой поселяне приносили вообще все свои жертвы близ ключа Терры, где вчера лежал несчастный Балвентий в корзине, израненный, зашитый накрепко в холст.

– Где он теперь?.. – думалось юноше.

Ультим знал место в трясине около господской усадьбы, куда прежде опускали такие жертвы, но про старого свинопаса слышал, будто решено предать его земле не там.

– Бедный дед «Поросячий ум» – восклицал он грустно.

Не дойдя до священной рощи, он остановился, с любопытством всматриваясь в происходящее.

Поселяне проплясали и пропели вокруг жертвы всю ночь, одни других сменяя, и только лишь теперь готовились к завершительному акту своего празднества, когда солнце уже было высоко.

Ультим не пошел к ним, потому что ему с горы от тропинки, где он находился, было виднее, как тронулась процессия этой тысячной толпы, имеющей во главе старшин, которые уже едва держатся на ногах от усталости, а еще больше – от веселья взаимных угощений.

За старшинами несут жертву... Несут тихо, направляясь не к болоту, а к ключу Терры, находящемуся вблизи того места, где стоял Ультим. Что они станут делать? Рыть могилу? – Но этого ритуал не допускает; жертву нельзя зарывать, как бы насильно втискивая в недра земли; ее можно только поместить в какое-либо сокровенное место, – в трясину или пещеру, в пропасть или расщелину, откуда богиня Земли могла бы, по поверью, взять или отвергнуть принесенное.

Ультим наклонился с горы, устремив глаза на огромную корзину, тихо подносимую к отверстию в камнях, откуда вытекал источник.

Он догадался, что жертву решено поместить в горный грот, столь тесный, что было сомнительно, пролезет ли туда корзина.

От ветра и болезненных содроганий измученного Балвентия, край платка на его лице выскользнул с правой стороны из-под обрамлявшей его гирлянды винограда с цветами и отогнулся.

Ультим увидел холстину, в которую с головой увернут и зашит принесенный в жертву свинопас, увидел часть его загорелой щеки с выправленной поверх холстины седою бородой... Жив ли он? Едва ли. Вероятнее, что ночью обреченный успел истечь кровью от ран, нанесенных ему для пресечения возможности к побегу, а если жизнь еще теплится в его хилом теле, то во всяком случае он теперь в бессознательном состоянии предсмертной агонии; муки его кончены; он их не чувствует.

С мыслью о том, что точно так скоро станут приносить в жертву его отца, Ультим хотел отвернуться от ужасной для него процессии, но не мог, точно глаза его приковались туда волшебною силой, как это бывает во сне.

Жертву поднесли к тесному устью грота, подняли, друг друга понукая, останавливая, указывая, приказывая, прося и угрожая, в поднявшемся народном говоре невежественных нетрезвых, усталых мужиков, говоря о ком-то, не называя имени:

– Тут он не сцапает, не оттягает... Тут всегда народ ходит... Да снаружи-то можно и камнями замуровать; ручью немного места надо; оставим ему проходец посредине.