Чтение онлайн

— А когда?

— Когда-нибудь потом, когда ты вновь ощутишь желание жить. И схватка будет доброй.

Он не стал отказываться, говоря, что сердце его давно остыло. Оба знали: и старый пепел порой рождает пламя.

— Тот человек… ты думал, что он привел тварь на остров?

— Думал.

— Но ты дал слово?

— Он предложил мне лесной мед. И пыльцу, — он прикрыл глаза и не стал говорить, что приходилось ему собирать жемчуг слез второй его дочери.

Прекрасной, как может быть прекрасна луна в первый день своего рождения. У дочери Айора волосы белы, как молоко коровы, а глаза цвета ночи.

Ее кожа смугла и подобна меди.

Ее стан тонок, что игла, которой Дану вышивает звезды на небесах.

Ее голос звенит, подобен сотням колокольцев, а смех лишает разума. Он совершенно безумен, ибо дочь Айора давно забыла имя своего мужа. И в полнолуние она поднимается к людям, спеша выбрать нового. Одного за другим она приводит их к погасшему очагу в тщетной надежде зачать дитя. А когда глупцы утрачивают силы, отпускает.

— Он сказал, что знает, как найти дракона…

— Я тоже знаю, — губы Кайдена тронула улыбка. А пальцы сжали остатки флейты, запирая в ней те крупицы жизни, которые еще теплились. — И поверь, твой человек, когда встретит своего дракона, будет вовсе не рад этой встрече. А что до пыльцы… скажи своей дочери, что я вырос и помню свое обещание. Но пусть простит она, я не смогу стать ее мужем. И откупом за слово, я дам пыльцу. Столько, сколько понадобится, чтобы она зачала свое дитя.

— Почему?

— Когда-то она пожалела глупого влюбленного мальчишку. И не стала требовать скрепить слово кровью, как и не позволила разгореться страсти. Она не так безумна, как тебе кажется, Айор. Она просто запуталась. А я помню добро.

— Спасибо.

— Но когда-нибудь я вызову тебя в круг.

— И я приду, — Айор низко поклонился. — Я расскажу обо всем твоему отцу. В последнее время он много дел имеет с людьми… с теми людьми, с которыми вовсе не стоит иметь дел.

Кайден кивнул.

— И спасибо… за все.

— Пока не за что, — голова драугра оказалась довольно тяжелой. — Шкуру снимешь?

— Я передам тебе ее… потом.

Говорят, что нет ничего теплее хорошо выделанной шкуры драугра… пожалуй, Катарине она пригодится, вечно она босиком ходит.

Сумерки подбирались с запада.

Они пришли вместе с туманом, принеся с собой запах сырости и плесени. А может, и не принесли, может, запахи эти всегда жили в доме, а теперь, чувствуя близость родной стихии, просто стали острее.

Катарина стояла у окна и смотрела.

Просто смотрела.

Пальцы ее гладили камень, уже изменившийся настолько, что почти утративший право называться камнем. И нити силы уходили внутрь, отдавая нефриту, что боль, что сомнения, что само желание жить. Дышалось тяжело. Катарина буквально заставляла себя делать вдох, замирала, чувствуя, как сырой тяжелый воздух оседает в легких, а затем делала выдох. Порой она поднимала руки к лицу, и тогда чувствовала озябшими пальцами тепло своего дыхания.

Это было странно.

Она словно вновь распалась на части, как тогда, в Королевской башне, где сердце металось, душа кричала немым голосом, а разум просто отмечал происходящее.

Скрип двери.

Голоса прислуги, постепенно переходящие на шепот, будто люди тоже чувствовали опасность, пусть и не понимали, откуда она исходит.

Шелест ветра.

Или не ветра? Это старый плющ трется о стены, тянется выше, норовя оседлать и крышу дома. Он готов пробраться внутрь, защитить, если Катарина позволит. Но она просто стоит. Просто держит каменную флейту. Просто ждет.

Снова.

Где-то внизу остался маг. Катарина сегодня его не видела. Кажется, и вчера тоже… и наверное, это должно быть преподозрительно, ведь люди не исчезают просто так.

…горничная не заглядывала.

А Джио ушла.

Джио тоже не нравится туман, и она спешит заняться защитой, но в этот раз огню не устоять.

Осторожный стук в дверь отвлек Катарину.

— Я взял на себя смелость распорядиться насчет ужина.

— Прислуги стало меньше? Верно? — ей нет нужды оборачиваться. Катарина и так знает, что Гевин переоделся, что выглядит он столь же великолепно, как и в день их знакомства. Но это великолепие, совершенство его нынешнего обличья не вызывает ничего, кроме глухого раздражения. И причиной тому вовсе не нечеловеческая природа того, кого она, возможно, назовет мужем.

Или нет?

Или все-таки хватит у нее смелости поступить по-своему?

Или это не смелость, а глупость? Может, прав отец в том, что женщины не способны думать, не способны сами решать, как им жить, ведь решения их ошибочны.

— Верно.

Но змей хотя бы не лгал.

— И куда они подевались?

— Сбежали, — он не переступил порог ее комнаты, и за это Катарина была ему благодарна.

— А кто остался…

— Они не совсем люди.

— Знаете, кажется, я начинаю думать, что меня в принципе окружают не совсем и люди, — ей удалось улыбнуться.

И повернуться.

Катарина спрятала флейту в широком рукаве. Почему-то не хотелось, чтобы Гевин ее увидел. А он все равно заметил. И бровь приподнял, выражая удивление, но от вопросов воздержался.

— Место такое, — сказал он, предложив руку.

И Катарина приняла.

Это ведь рука. Просто рука и ничего больше. Обыкновенная. Человеческая. Теплая даже. И тепло это ощущается сквозь перчатку.

— В каком смысле, место? — если приложить немного усилий, у Катарины получится сыграть в любезность. Это тоже несложно.

— В обыкновенном. Здесь все пропитано силой. Сам дом. Сад. И река. Спросите своего любовника, и он расскажет, что когда-то именно здесь стояли холмы, на которых танцевала Дану. И отпечаток божественной силы сохранился. Он манит тех, кто рожден на стыке миров.

Наверное, это было хорошим объяснением.

А сумерки подобрались еще ближе.

И туман с ними.

Он уже перевалил через ограду, расползся рваным облаком, спеша улечься на траву, утопить в молочных своих глубинах редкие цветы, и кусты, и деревья. Он подобрался к мраморным ступеням и, наткнувшись на защиту, зашелестел.

Отполз.

Туман держался у окон, колыхаясь, словно собираясь с силами.

— Жутковато, — сказала Катарина, задержавшись у окна. И молчаливый спутник ее тоже задержался.

— Вам нечего бояться.

— Я бы не сказала, — Джио сидела у камина.

Она протянула ладони к огню, который извивался, пытаясь обхватить все бревна. И сырое дерево шипело, а огонь то и дело скатывался, исчезая в ворохе углей. Стоило Джио убрать руки, он и вовсе погас.

— Твою ж…

Катарина высвободила руку. От нее не укрылось ни раздражение, что мелькнуло на лице Джио, ни то, как вежливо отвернулся Гевин.