Чтение онлайн

Пока он неловко стоял перед ней, она прислушалась и прошептала:

— По-моему, тебя зовут…

Это были единственные слова, которые она произнесла в тот вечер. Она сделала попытку уйти, но он удержал ее за руку. Она не стала ее вырывать, но не понимала, что должен означать этот жест, и еще больше удивилась, когда он нежно провел кончиками пальцев по ее губам и пробормотал:

— Спасибо.

В доме послышался шум. Это Тати колотила палкой в пол.

— Ты здесь, Жан?

— Здесь.

Ему хотелось глянуть на себя в осколок зеркала, висевший в кухне, но он не успел зажечь лампу.

— Что ты делаешь?

— Я пришел.

Он поднялся по лестнице, растирая обеими руками лицо, будто старался скрыть следы преступления.

— А что ты делал? Зажги свет.

— Я был в сарае, у кроликов.

Он снял с лампы стеклянный колпак, подкрутил фитиль и чиркнул спичкой. Его пальцы продолжали чуть дрожать.

— Мне показалось, что во дворе кто-то ходил. Чуть ли не на цыпочках.

Он не ответил.

— Ты никого не видел?

— Никого.

— Если б ты знал, Жан, как мне страшно! Я тебе надоела, да? Ты скоро начнешь меня ненавидеть.

— Да нет же!

— Как только подумаю, что какая-то женщина… Особенно эта Фелиция…

Почему она заговорила о Фелиции именно в эту минуту? Она лежала с багровым лицом. К вечеру у нее поднималась температура, и лицо казалось более крупным, чем обычно. Он посмотрел на ее щеку, где темнело пятно густых волос.

— Не знаю, что я сделаю, но…

Тень Жана занимала почти всю стену и доставала до потолка, на обоях были видны дырки от гвоздей, оставшиеся от разобранной полки.

— Тебе не скучно?

— Нет.

— Ты действительно думаешь, что можешь остаться здесь надолго?

— Ну конечно.

— Вот этого я и не понимаю. Когда я увидела, как ты идешь за мной по шоссе, я на это надеялась, я же приняла тебя за иностранца, похожего на югослава, а им, оказавшимся на чужбине, всегда нужен угол.

Она замолчала, но Жан словно не обратил на это внимания.

— Ты меня не слушаешь?

— Слушаю.

— А о чем я говорила?

— Вы говорили о югославах.

И, беспричинно улыбнувшись, он пожелал ей доброй ночи, поднялся на цыпочках в свою мансарду и, не раздеваясь, бросился на кровать.

Прошла секунда, другая… И он начал смутно догадываться, что это был сон. Ему хотелось досмотреть его до конца и не слышать звука капель, мерно стекавших из бурдюка с творогом. Вопреки своей воле он открыл глаза и посмотрел на находившееся над его кроватью слуховое окно, за которым виднелось темно-синее небо.

Он долго пребывал в угрюмом отупении, чувствуя ломоту во всем теле, но одновременно дрожал от восторга. Самым необычным было присутствие Тати. Она смотрела на их объятия со счастливой и ободряющей улыбкой и приговаривала:

— Любите друг друга, голуби вы мои.

Он даже не мог сообразить, где это происходило. Только не в комнате и тем более не в сарае. Было так светло, что можно было предполагать, что они находились под ясным солнечным небом, и сердце билось в ритме какой-то невидимой и неслышимой музыки, словно сотни скрипок старались воодушевить влюбленных.

Он силился вспомнить, было ли во сне у Тати пятно на щеке, но не мог вспомнить ни пятна, ни ее одежды, разве только что-то розово-голубое, как ее комбинация. А Фелиция в таком порыве прижалась к нему…

Веки его вздрагивали, будто глаза были наполнены слезами. И вдруг он почувствовал, что все начинается снова, что тоска и ужас вновь наполняют его грудь тупой болью.

— Господи, сделай так…

Ему случалось точно так же обращаться к Богу с какой-то полунадеждой, когда он, еще ребенком, не мог заснуть в своей кровати.

— Сделай так, чтобы я снова заснул! Сделай так, чтобы кошмары не мучили меня…

Но было уже слишком поздно, и он это знал.

«Смертный приговор осуществляется…»

Нет! Это его больше не пугало. Это было уже слишком далеко. Постепенно его голова стала ясной, он уже не мог лежать и сел на кровать с широко раскрытыми глазами.

Что бы случилось, если бы его с Фелицией застал вдруг в сарае ее отец? Или если бы Тати, несмотря на болезнь и фурункулы, спустилась в своих войлочных туфлях?

Что скажет Фелиция, когда они снова увидятся? Кто знает? Будет ли она приходить еще? Он уже не может без нее… И тогда неизбежно, рано или поздно…

Он вспомнил то мгновение своей жизни, которое легкостью и ясностью напомнило ему минуту выхода из тюрьмы. Это было летом. Приближались экзамены. Окна класса были открыты настежь. А учитель английского языка был похож на противную марионетку.

Жан поднял руку, якобы желая попроситься в туалет. Учитель пожал плечами. Жан щелкнул пальцами.

— Ну, так что вам угодно? Вам не нужно просить у меня разрешения выйти, ибо я и так считаю вас отсутствующим.

— Я хотел бы уйти домой. Мне кажется, я заболел.

Он еще не был в этом уверен, но тем не менее решил заболеть. В одиночестве он пересек школьный двор, куда из десятков окон доносились голоса учителей и учеников. На улице он чуть не попал под трамвай. Прежде чем вернуться домой, он зашел в кафе «Питигрилли», где, несмотря на температуру, съел три порции мороженого.

Он даже оставил свой портфель на краю тротуара. Теперь он ему не нужен. Он больше не будет учить уроки и не пойдет сдавать экзамены.

Выйдя из тюрьмы, он тоже пошел есть мороженое. Ему выдали немного денег — двести с чем-то франков, и он даже не знал за что. Он сел в автобус. Он ночевал то в одном городе, то в другом, и ничто его ни с чем не связывало, и все, что он ни делал, не имело абсолютно никакого значения.

Дом Тати напомнил ему игрушку-конструктор. Он разглядывал старый календарь с позолотой, как рассматривают глянцевые открытки, вдыхал все запахи этого дома — и запах кухни, и запах коровника. Не спеша он делал в доме все — разжигал печь, молол кофе, доил коров, готовил корм для кур.