Чтение онлайн

— Я, барыня, у мебельщика задешево купил, — извиняющимся тоном объяснил Евграф. — Оно, вон, недоделано, а потому дешевше сторговались. Так я соберу, ума-то тут много не надо.

— Ты молодец, Евграф, — похвалила его я и вытащила из рукава заранее засунутую туда ассигнацию. — На вот, возьми десять целковых. Это тебе за драгоценности спрятанные. И… сколько там осталось от кроваток денег? Три целковых возьми. Ты заслужил.

Заслужил ты намного больше, дружище, но пока у меня нет возможности отплатить тебе, как ты того достоин. Будет и на нашей улице праздник, время придет.

— Благодарствую, барыня, — Евграф принял ассигнацию, заботливо сложил ее и засунул в вонючий свой жилет. — Я тотчас закончу.

— Погоди, — нетерпеливо отмахнулась я, — после закончишь, сходи в участок. Может, известно что о смерти Зинаиды уже?

Я не рассчитывала, что доктор в принципе что-то узнает. Причина смерти и содержимое кастрюли в мое время однозначно указали бы на преступника. В это время хорошо если обнаружат наличие яда, но отрицательный результат — тоже результат.

— Так был я уже, барыня, — прогудел Евграф, и я сделала охотничью стойку, мысленно чередуя подзатыльники с оплеухами. На что я надеюсь — опять на чудо, и сколько за эти три дня было чудес, лимит исчерпан. Но каков Евграф — золото, а не мужик! — Про каструль не знаю, не сказали мне про то, а про Зинаиду…

Он замолчал, потирая руки и почему-то пряча глаза. Я едва не подпрыгивала — все потому, что иногда лучше уже получить отказ, чем томиться и маяться.

— Хлебный цвет ее извел, — проговорил Евграф так тихо, что мне пришлось до боли напрячь слух. — Только, барыня, пошто она корень тот пила, когда брюхатой-то не была, доктор не знает.

Они издеваются оба, и доктор, и Евграф? Или тут свои тайны следствия?

— То есть как это он не знает? — рявкнула я, не сдержавшись, и Евграф ответил мне совсем уже шепотом. — Громче, что ты там мямлишь?

— Я, барыня, говорю, что так и не знает. Не то что брюхатая Зинаида не была, а и никого не познала, — уставившись в пол и приобретая цвет ядреной вишни, выпалил Евграф, но мне было не до того, чтобы задаваться вопросом, что за отношения у него были с покойной.

Лариса вопила, что Зинаида гулящая, и вдруг выясняется, что она в свои годы девственница. Мне изумиться или подумать, что со всем этим вообще не так?

— У нее были новые чулки, — просипела я, будто спросонья или с мороза. Давай, брат, выкладывай все, что знаешь, но не выдумывай, чего нет, никаких богатых кавалеров, которым ничего, кроме ласкового взгляда, от бедной прислуги не надо, никаких одержимых женской красотой князей. — Новые чулки. Дорогие, наверное. И стоптанные ботинки.

Евграф продолжал переминаться с ноги на ногу, вымученно смотрел то на мебель, то на меня, и я — куда деваться! — махнула ему рукой, мол, продолжай. Евграф понял мой жест по-своему и вернулся к сборке кроваток, но я никуда не ушла, стояла у него над душой, и это его здорово выводило из себя. Но он молчал.

— Откуда у нее новые чулки, Евграф?

Мне померещилось, что мысленно он меня обматерил. Смачно так, цветасто, и даже не за что было на него ответно рычать. Кто бы ни одарил Зинаиду дорогими подарками, это явно был не работник в нашем нищем доме.

— А Лариса Сергеевна полагает, что Зинаида была гулящей девицей… — сказала я и встала возле самых кроваток. Под мою ногу попал какой-то винтик, Евграф смотрел на мой ботинок, жевал губами, но упрямо не открывал рот. Я пошла на явную провокацию. — Но я-то знаю, что не была. А хлебный цвет выпила. Зачем?

Евграф, который уже протянул к моему ботинку руку, тяжело выдохнул и выпрямился. Он стоял на коленях, но все равно он крупный, крепкий мужик, а мне все еще так непривычно ощущать себя маленькой. Как будто никто не принимает меня всерьез.

— Надобно, барыня, барчаток привезти, — напомнил Евграф, вместо того чтобы хоть немного прояснить мне чертовы информационные потемки, в которых я блуждала без надежды увидеть свет. — Негоже им в доме том без вашего догляду быть.

Я кивнула и сделала шаг в сторону — и правда, то, на чем я стояла, оказалось очень нужно Евграфу. Вот если бы еще он язык вытащил из своих широких штанов, мы были бы квиты.

— Почему ты так боишься за моих детей? — спросила я как можно равнодушнее. — Они постоянно с Прасковьей, ей доверял мой отец, значит, и я могу доверять. Тебе ли не знать. А смерть не последняя, ты сказал, только вот чья?

Я отошла и села в кресло. Жесткое, неудобное, но при этом ведь недешевое. Я пыталась устроиться так, чтобы мне нигде ничего не давило, а потом без всякой связи подумала, что через несколько месяцев наступит зима, и если я не хочу околеть, придется мне раздобыть себе шубу. Длинную и невозможно тяжелую. При каждом шаге я буду оплакивать высокотехнологичные ткани и невесомые пуховики, в которых не холодно при лютом ветре в минус двадцать.

Нужно сегодня же вечером вымыться. Вряд ли гелем для душа, шампунем и с питательной маской для волос, скорее яичным желтком и вонючим мылом из животных жиров. Я не кормлю, я незамужняя, подойдет ежемесячный женский срок, и в полной мере я оценю модное в среде экоактивистов возвращение к исконности. Взять этих безмозглых крикунов и запихнуть к свечам, печкам, шубам по пятнадцать килограммов и сомнительным тряпочкам. В темноту, тяжесть, холод и духоту, к карательной и бесполезной медицине.

Евграф, пока я страдала, докрутил кроватку и отодвинул ее в сторону. Надо бы застелить, конечно же, даже есть чем.

— Как знать, барыня? — наконец проговорил Евграф. — Наперво Матвей Сергеич преставился, а после Клавдия Сергеевна померла. Трех дней не прошло, как Всемогущую прогневали.

— Мой муж умер от излияния в кишки, — устало возразила я. А мог умереть и от яда, а как погибла Клавдия? Я видела ее мертвую в воде, насколько верны мои видения? — А Клавдия Сергеевна утонула.

Евграф помрачнел, и мне показалось, что ярость высших сил беспокоит его куда больше, чем убийца из плоти и крови.

— Я и говорю, барыня. Словно прогневали, — повторил он и совершил ритуальный жест, подумал, снова поднял руку, но опустил и затравленно посмотрел на меня. — Вы, барыня, прогневали, али сам Матвей Сергеич, потому как он поначалу помер, а после ваша лодка опрокинулась. Не приорская, что первой шла, не та, в которой Лариса Сергеевна с Домной ехали, а ваша. Вы, барыня! — выкрикнул он с перепугавшими теперь и меня отчаянием и страхом. — Вы потонуть должны были, не Клавдия Сергеевна! А Зинаида… Она…

Сейчас он заткнется, и я уже никакими плетьми из него ничего не вышибу. Мне впору молиться, только я не знаю кому, чтобы Евграф вывалил на меня свои суеверия и обвинения. Но Евграфа, похоже, терзали сомнения, не выхватит ли он от меня лещей за собственную неуемную болтливость.

— Никого я не прогневала, Евграф, глупости все это и бабьи сказки, — поморщилась я. А что я знаю, кроме того, что успела мне рассказать Парашка, а может, и она не знает всего, например, что мой муж не сам по себе протянул ноги, а с моей помощью, и у Всемогущей лопнуло терпение на мой счет. — А лодка опрокинулась, потому что… я не помню, почему она опрокинулась, — пожала я плечами. — Помню, что я в воде была, и что Клавдия на меня мертвая из глубины смотрела. А потом… потом меня вытащили, наверное?