Чтение онлайн

При входе звякнул колокольчик, и половой с полотенцем наперевес понесся к новым гостям. Резвость его снижалась по мере того, как он приближался к двери, а когда он согнулся в поклоне и начал пятиться, я поняла, что что-то пошло не так.

— Какая безвкусица! — протянула высокая разодетая дама, подслеповато всматриваясь в интерьер. К счастью, все занятые столики были занавешены, и, может, гости не расслышат, что эта мартышка щебечет.

Половой наткнулся спиной на стул, я поспешно выступила вперед и учтиво кивнула даме. Клиент всегда прав, даже если хочется развернуть его к себе задней частью и дать пинка.

— Милости прошу, сударыни, — улыбнулась я. Дам было две, вторая — в не менее пышном платье, но молчаливая. — Какое место желаете?

Гостья протянула руку к опущенной занавеске, и я приготовилась к скандалу, но она передумала занимать чужой столик и выбрала место с видом на галерею. Дамы мне не нравились: первый раз пришли и не вчитались в меню у входа явные аристократки.

— Ваш салат, любезная, — покрутила в воздухе пальчиком гостья, гримасничая, как павиан. — Его хвалят.

— «Мимоза» или оливье?

— М-м… не припомню, возможно, оба?

— Сию минуту подам, сударыни.

На черта мне знать с ее брезгливыми мордами? В кухню я вошла, жизнью разобиженная, и заметила, как Мирон спрятал от меня что-то в шкаф. Я, ничего не видя от вспыхнувшей ярости, отпихнула его, распахнула створку, уткнулась носом в графин.

— Прощения прошу, матушка Олимпиада Львовна, — повинился Мирон, избегая смотреть мне в глаза. — Госпожа градоначальница пожаловала, чтоб она околела. И знакомица ее сиятельная. Чем мы Всемогущую прогневали, за что это нам?

Анна Якшина губернаторшу характеризовала нелестно. Верно, натура сволочная, эта макака ее и не скрывает — зачем, перед ней весь город лебезит.

— Мирон, салаты барыням. Оба. В блюдо не плевать, ничем не портить, может, они к осетрам привыкшие и больше к нам не зайдут.

Губернаторша и ее титулованная подруга должны были десятой дорогой меня обойти, зная, что место купеческое, считай — мужицкое. Но выпускать я их не собиралась: если купечество меня прокатило с детскими площадками, пусть город раскошеливается. И, пока поварята собирали заказ, я лихорадочно думала, как умасливать эту… даму.

— Сэ террибль, ма шер! Благородной девице вести себя с мужчиной как гризетка! — услышала я, выходя с подносом из кухни, и приняла на свой счет, но виду не подала. Губернаторша обмахивалась веером из перьев, хотя было нежарко, и перстни, каждый ценой в мое заведение, сверкали на ее пальцах. — Вообразите, дорогая Зизи, за соседним столиком такую сцену! Ревность, вожделение, огонь… сэ террибль! Вы согласны? — и она, обернувшись, дернула меня за рукав. — Дать даме пощечину, террибль!

Не будь я матерью двоих детей, не привыкни, что меня постоянно хватают, а то и виснут на мне, грохнула бы я на платье губернаторши и «мимозу», и оливье.

— Романчик… пикантный, но скандал на людях! Как непристойно! Вы не читали, любезная? Потеряли немного, мадам Лефевр — бездарность, но фривольные сцены хороши.

Ай да Пивчиков, ай да сукин сын! Я выставляла на стол тарелки, губернаторша сложила веер и почесывала перьями мое запястье.

Всемогущая, можно это будет первый и последний визит этой лисицы в мой курятник? Я что, о многом тебя прошу?

— Зизи, взгляните на нее, она глупа! — взвизгнула губернаторша, взмахивая веером в направлении детской площадки, сейчас пустовавшей. Я отскочила, с веера слетело перышко и приземлилось в салат. — Там игрушки! Любезная, зачем в ресторации игрушки? Вы разоритесь, мой вам совет — выходите скорее замуж! У вас появятся дети, и больше не будет времени на всякие глупости.

— У меня, сударыня, двое детей, — я разложила на салфетки приборы и напоследок поставила на стол крошечную вазочку с травинками, надеясь, что у этой овцы хватит мозгов траву не сжевать.

Я покидала поле битвы, губернаторша продолжала кудахтать, ковыряя серебряной вилкой салат. Ее подруга, какое-то там сиятельство, была поумней и предпочитала жевать, а не подливать беседами масла в кипящий котелок своей приятельницы.

Я влетела на кухню, взгляд остановился на Мироне. Никому другому Прасковья мои бумаги не даст, не стоит и пытаться.

— Мирон, на три целковых, бери лихача, поезжай домой. Прасковье скажешь, чтобы дала тебе бумаги из синей шкатулки. А лучше всю шкатулку сюда вези. Ну же! — я притопывала ногой, а Мирон не торопился. — Да проживет без тебя кухня полчаса!

Мирон опомнился и убежал, смекнув, что дело срочное, я покосилась на Леониду — она не помощница, я сама. На самый шикарный из подносов я наставила розеточки, накидала выпечку прямо с огня, обожгла пальцы и не заметила, натянула на лицо хлебосольную маску и потащила хлеб-соль волку в пасть. Пока Мирон не привезет шкатулку, я губернаторшу не выпущу. Пусть сидит и ест.

Княгиня Зизи Орехова — вовремя я вспомнила ее имя! — меня спасла. От меня не укрылось, что дружба двух змей скорее вынужденная, чем искренняя, и пока губернаторша трясла по всему залу перьями и верещала мармозеткой, княгиня расспрашивала меня о ресторане и о том, как мне пришло в голову сделать детскую площадку. Она была иностранка, говорила быстро, с сильным акцентом, понимала не все, но я была терпелива.

— Детски пляц это зам… замуш… замшетельно! Я прийти сюда с детки, их три! — она растопырила пальцы, чтобы я точно знала, сколько гостей ожидать. — Мой фатерлянд… мой родина? Их тоше есть! Как хорошо, что здесь есть детски пляц! Вы ошен молодетс!

Я с нескрываемым облегчением улыбалась княгине, тревожно поглядывала на дверь и считала минуты до появления Мирона. Мирона не было, не было шкатулки, губернаторша корчила рожи, выдумывала причину не платить и зыркала, выискивая повод для скандала. Веер лысел, его делал какой-то халтурщик, перья усеивали пол. Я тебе их засуну знаешь куда?

За спиной княгини возник взволнованный поваренок и подавал мне выразительные знаки. Я составила опустевшие тарелки, невежливо прервала княгиню на полуслове и помчалась на кухню. Там я грохнула посуду в лохань так, что едва не разбила, и выплеснула на пол воды, сердце стучало как ненормальное, ладони вспотели. Мирона не было, вместо него переминался с ноги на ногу Евграф, и я почувствовала, что у меня холодеет и отнимается все тело.

По лицу здоровяка текли слезы.

— Что?! — каркнула я, не держась на ногах. Я умоляла себя не заводиться, ничего не выдумывать, я…

— Барыня! — глухо проревел Евграф, делая несколько шагов вперед и валясь мне в ноги. — Барыня, матушка! Ба-ры-ня!

Я не разбирала его вой и даже не думала, что все слышно в зале. В руке Евграфа была записка, я присела и вынула ее. Не было ни мыслей, ни чувств. Перед глазами все плыло.

Строчки прыгали. Почерк был незнакомым, я складывала буквы, как полуграмотная, в малопонятные слова под невразумительные причитания Евграфа: