Вечер трудного дня
Шрифт:
В подъезд он вбежал вслед за бригадой врачей. Дверь в квартиру была приоткрыта.
Стас подумал об этом, и, значит, он готовился к худшему. И все знал. В этом месте рассказа Анна напряглась и закрыла глаза. Ей надо было пережить все вместе со Стасом.
— Ну и вот, — перевел дыханье Александр Иванович. — Сначала врачи пытались помочь Стасу дома, потом решили везти в больницу.
Александр Иванович хотел к себе, в Академию, но молодой врач, «вдумчивый, хороший такой мальчик», сказал, что нет, только в ближайшую. И посмотрел на Александра Ивановича, и тот все понял. А Стас понял все еще раньше.
Александру Ивановичу разрешили ехать с ними. В машине давление у Стаса совсем упало, и даже губы его посинели. И он сказал Александру Ивановичу: «Отец, у меня долг». Наверно, о долге Кириллу за машину. Александр Иванович стал его ободрять, но тут они уже приехали.
Когда носилки стали выносить из машины, Стас спросил отца: этот шум, похожий на сильный морской прибой, ему кажется, или это на самом деле. Но ответить ему Александр Иванович ничего не успел, потому что Стаса уже везли по коридору в реанимацию.
А через полчаса вышел врач.
Потом Александр Иванович вернулся домой, и они с женой стали звонить Анне. Вот, собственно, и все. Да, еще. Все хлопоты взял на себя Кирилл. Он все устроил лучшим образом. Похороны завтра, в час дня, на Ваганьковском, там, где лежат отец и мать Александра Ивановича. Теперь, кажется, всё.
— Деточка, — сказал Александр Иванович уже в дверях, — приходи поскорее к нам, не сиди тут одна.
Но Анна была не одна. На стуле в комнате висела рубашка Стаса с ввернутым внутрь одним рукавом. На тахте, возле подушки, почему-то лежал ее свитер, который она часто надевала тогда, на море.
Анна прошла в кухню. Там, между батареин, была засунута наполовину пустая пачка ' Стюардессы». Так Стас подсушивал сигареты. Пачка была немного смята по бокам. Анна взяла ее и характерным жестом Стаса легко встряхнула. В ладонь ей выскочила сигарета. И, правда, удобно. Она закурила и вернулась в комнату.
Детская кроватка была отодвинута со своего привычного места возле тахты. Ну, конечно.
Она мешала врачам. На письменном столе были разбросаны страницы нового перевода, который Стас спешил закончить к июню. Поверх стопки чистой бумаги лежали его очки. Анна дотронулась до них, и оправа, слабо хрустнув, сложилась.
Анна решила собрать исписанные листы бумаги и тут заметила, что некоторые из них, верхние, забрызганы какой-то желтоватой жидкостью. Анна осторожно поскребла пятно ногтем. И вдруг все поняла. И разрозненные фрагменты картины наконец сложились в одно целое.
И тогда Анна увидела Стаса и ночь за окном. Она увидела, как он затачивает карандаш — точилка и маленькая горка легкой золотистой стружки, вот они. Потом он закончил фразу и пошел на кухню. Достал из шкафчика корвалол, который она всегда держала на всякий случай, выпил, вот стоит маленькая рюмочка. Потом закурил, но бросил сигарету; потому что ему стало хуже. Вот она, до сих пор лежит в пепельнице, только наполовину выкуренная. Так, что дальше? Анне казалось, что она вот-вот догонит Стаса, вот-вот обхватит его за плечи и прижмется щекой к его спине, прямо к теплой ложбинке между лопатками.
Но ничего такого не происходило, и ей хотелось кричать и кричать до тех пор, пока ее не вывернет наизнанку.
Потом она двинулась дальше. Прихожая. Войдя в прихожую, Стас открыл входную дверь и оставил маленькую щелку, чтобы увидели и не начали ломать. Анна вошла вслед за Стасом в комнату. Створка платяного шкафа была прикрыта не плотно. Прежде чем лечь, Стас взял с полки ее свитер.
Теперь тахта. Одеяло откинуто, а простыня сбилась. Она легла, головой попав прямо во вмятину на подушке, оставленную головой Стаса. Она лежала, касаясь щекой своего свитера, и прислушивалась к тому, как постепенно, миг за мигом, разрывается его сердце, как разрывается ее сердце от любви к нему.
Что было потом… Потом он дотянулся до телефона и позвонил отцу. И стал ждать. Минут через пятнадцать в квартиру вошли врач и медсестра, и сразу следом — вошел отец. Потом Анна услышала сухой треск липучки рукава для измерения давления, увидела, как невысоко дополз и замер столбик ртути. Потом увидела руки врача, расстегивающие рубашку на груди Стаса, и тут же припала к ней губами, к родинке с правой стороны, ближе к ключице.
И потом вздрогнула, почувствовав холодное прикосновение серебристого кружочка стетоскопа.
Дальше сестричка, тоже молодая и не совсем еще привыкшая к таким случаям, стала готовить укол возле письменного стола. И брызги лекарства попали из шприца на бумаги Стаса. А потом позвали шофера, потому что Александр Иванович сразу как-то ослабел и обмяк, и ему сестричка тоже быстро вколола что-то, и шофер с врачом на носилках понесли Стаса в машину. И Стас успел еще на прощанье обвести взглядом комнату.
И вдруг Анна поняла, что Стаса везут в ту же самую больницу, где девять месяцев назад родился их сын. Она увидела холодную гулкую палату реанимации и ослепительную лампу над столом, куда осторожно переложили Стаса. И она закрыла глаза от этого невыносимо яркого света и увидела огненные сполохи, как тогда, на берегу. И еще целых полчаса Стас был песком, который медленно просачивался сквозь ее подставленные тщетные руки. А потом все кончилось.
Ближе к вечеру раздался звонок, и Варвара Михайловна сказала, чтобы Анна приходила, что они ждут ее.
Стоял ясный и теплый майский день. Она шла тем маршрутом, которым обычно ходили они со Стасом. Она шла и вдыхала, и впитывала, как губка, каждую его частицу, оставшуюся в этом пространстве, чтобы все оставить в себе.
Варвара Михайловна обняла ее, и так, покачиваясь, они постояли немного в коридоре. Потом стали на кухне пить горячий чай. Есть Анна не могла, потому что спазм, сдавивший ее горло вчера утром, никак не проходил.
Потом пришла соседка, чтобы пособолезновать, как полагается, ведь она «знала Стаса совсем еще мальчиком». Соседка с некоторым даже удивлением смотрела на Анну, «молодую вдову», как станет рассказывать она потом соседкам. А та, вразрез с общепринятыми представлениями, не плакала и не голосила, а тихо сидела в углу, между подоконником и столом, на обычном месте Стаса, и все будто к чему-то прислушивалась. Правда, «была очень бледненькая».
Соседка сидела с ними и пила чай, а потом проговорила, сочувственно глядя на Анну, что «все это, конечно, ужасно, моя милая», но «время залечивает все раны». И тут Анна стала еще сильнее белеть лицом, а Варвара Михайловна замахала на соседку руками и сказала, что ей лучше уйти.
Цветы они решили купить завтра утром, а сегодня надо было раздобыть где-то черный платок для Анны. У Варвары Михайловны был свой. А единственное черное платье из легчайшего тонкого крепдешина висело у Анны в шкафу. И она вспомнила, как Стас месяца два назад, когда они наконец-то, оставив ребенка на попечении его родителей, вместе «вышли в люди», в театр, сказал, увидев ее в этом платье у зеркала, что черный ей к лицу. А потом они еще долго стояли в прихожей и целовались так, что ей пришлось потом заново краситься. И вот все это Анна вспомнила и подумала, что это черное платье она теперь будет носить долго. И зачем он тогда сказал про черный цвет…