Чтение онлайн

Вражья сила!

Слово «сила» один раз отдается далеким эхом и умирает. Крик что-то высвобождает у меня в груди, и я распаляюсь.

Одна беда!

Пытаюсь сосчитать, сколько раз откликнется эхо, но на сей раз слышу только «…да».

Я – зверь!

Стою лицом к реке и ору что есть мочи.

На двести лет назад!

С каждым словом у меня изо рта вылетают капли слюны.

Перевести часы! Э-ге-ге! Выкрикиваю, что в голову взбредет.

ААААААХХХХХХХХХХХХХХ!

Грудь вздымается, дышать тяжело. Стою и смотрю, как вода уносит мое беспомощное эхо в океан, но все это пустое. Там, куда я иду, это неважно. Не могу поверить, что дал увести себя в сторону, потерял драгоценное время. Для меня важна только Мэри, все остальное не имеет значения. Наклоняюсь и зачерпываю пригоршню воды, чтобы напиться.

В голове ни одной мысли; единственное место, где можно найти ответ, – это библиотека. Я, конечно, понимаю, что так не делается: нельзя же подойти к стойке и попросить справочник для самоубийц, но сейчас ничего другого придумать не могу. Хватаю такси; за рулем сидит здоровенный мужик с огромной башкой. Ему приходится склонять ее набок, чтобы не упираться в крышу; как только я сажусь к нему в машину, он начинает молоть языком.

На выходные-то все поразъехались, говорит он, вроде как обращаясь к своему автомобилю, будто продолжает историю, начало которой слышал самый первый утренний пассажир, а конец услышит самый последний. Я пропускаю его треп мимо ушей.

Так вам куда – в библиотеку, что ли?

Мое отражение в зеркале заднего вида кивает.

Понял, не дурак, просто уточняю.

Господи, минуты не прошло, а он уже должен уточнять.

К вечеру здесь не протолкнуться будет, бампер к бамперу. Люди с выходных вернутся, продолжает он.

Едем вперед; гигантская башка всю дорогу трендит.

Было дело – поехал я на отдых в Европу, в Амстердам. Где меня только не носило. Но Амстердам никогда не забуду, оттянулся там по полной.

Под фоновый шум его голоса разглядываю мелькающие за окном здания, фонарные столбы, перекрестки. Когда-то это было мне в диковинку. Правда, недолго. А теперь куда ни приеду – кажется, что все уже сто раз видено.

Останавливаемся у библиотеки, а таксист не умолкает, при том что я уже выбираюсь из автомобиля.

Амстердам. Виски, гашиш – считай, даром. Амстердам, Монреаль – гашишные столицы мира.

Хлопаю дверцей и поднимаюсь по каменным ступеням.

Но стояк напрочь убивает!

Это он перегнулся через пассажирское сиденье и кричит мне вслед через полуопущенное окно.

Готов поспорить: если провести прямые линии сквозь время, сквозь бесчисленные поездки на такси, все они сойдутся в этой точке. Я что хочу сказать: какие-то вещи предрешены заранее, и неважно, сколько поездок на такси их разделяет. Просто вещи так устроены. Вот я, к примеру, выхожу из такси, поднимаюсь по этим каменным ступеням, а мысленным взором вижу Гигантскую Башку в углу прокуренного бара: глаза до красноты разъело от дыма, и этот купол возвышается надо всем вокруг, подобно горной вершине, уходящей под облака; а на последней ступеньке я откуда-то вызнаю ответ.

Наркотики – вот и весь сказ. Разворачиваюсь кругом, спускаюсь по тем же ступенькам и перехожу на другую сторону – туда, где аптека. В помещении тихо, у полок никого. Под лампами дневного света плыву между стеллажей, мимо витаминов и минералов, мимо средств от аллергии, глазных капель и всевозможных лосьонов – есть в них что-то притягательное. Так бы и плавал вдоль разноцветных флаконов и пузырьков. И тут я нахожу то, что нужно.

На упаковке сказано: по одной таблетке каждые три часа, не более четырех раз в сутки; выбираю расфасовку по сто таблеток и плачу в кассу. Сам себе удивляюсь – впечатление такое, будто я действую без страха и упрека, хотя еще совсем недавно пребывал в полной растерянности.

На пути к дверям улавливаю какой-то необъяснимо знакомый звук. Нутряной какой-то, глухой удар, какой мне уже доводилось слышать; на тротуаре оглядываюсь по сторонам, и меня настигает память. С ума сойти. Лежит на земле у стены. В полураскрытом клюве – кровь, а на витринном стекле у меня над головой – вроде как жирное пятно.

С ума сойти, шепчу я, сжимаю в руке свой пластиковый пакет и наклоняюсь, чтобы рассмотреть повнимательней.

Не знаю, что меня потянуло обратно в парк; беру очередное такси – и в путь. На самом деле мне без разницы, куда ехать, лишь бы народу поменьше, но чем-то этот парк меня притягивает.

У таксиста голова нормального размера, а зовут его Фрэнк. Фрэнк сильно смахивает на индуса, но мне по барабану, откуда он родом и почему у него такое неподходящее имя, – лишь бы доставил меня до места.

Выхожу у Музея естествознания, дальше иду пешком к северу, в глубь парка. Сейчас бы только миновать озеро, а там народу будет куда меньше. Шагаю под деревьями; всякий раз, когда на землю падает лист, у меня екает сердце.

Издали вижу то, что мне нужно. Под раскидистым дубом, развернута к западу. Эта скамья как бы сама себя предлагает, и мне уже не терпится подставить лицо предзакатному солнцу, чтобы с этим уйти, – что может быть лучше? Сейчас, правда, рановато, солнце еще в зените, а потому я просто кайфую на скамейке и любуюсь парком. Мочевой пузырь отдается покалыванием в области копчика; захожу за дуб, придерживаюсь одной рукой за шершавую кору и предаюсь странным мыслям о наших последних деяниях. Например: в последний раз отлить за деревом. Окрестные деревья знакомы мне с детства. Мы с ними вместе состарились, и вскоре я их покину. Ничего в этом особенного нет, просто факт. Вещи теперь обрели четкость – в смысле окружающей обстановки. Они как бы сошли с холста, можно вытянуть руку – и пробежать пальцами по всем деталям и мыслям. Прислушиваюсь к своему сердцу: тикает. Размышляю о сыне, вспоминаю родителей, Алли, Д. Б. и Фиби. На каждого из них отвожу пять минут, а потом составляю коллаж из лучших фрагментов. Всем этим воспоминаниям очень много лет; как ни вглядывайся, кое-что расплывается. Единственный клип, который я сейчас не прокручиваю, – это лента с участием Мэри. Мы с нею и так скоро увидимся.

В поле зрения то и дело появляются какие-то личности. Один на пробежку вышел, другой собаку на поводке выгуливает, но я не беру в голову.

Вижу, как их ноги движутся по гравию из конца в конец, – и все. Солнце стало клониться к закату, но час еще не пробил. Мочевой пузырь опять требует внимания, но на этот раз я ему не потакаю, а только разжимаю пальцы и впервые выпускаю аптечный пакет.

Пластиковый пузырек приходится откупоривать зубами. Высыпанные на ладонь пилюли оказываются невероятно мелкими и вдобавок – полагаю, из-за освещения – желтоватыми. Пересчитывать не стану: всяко больше двадцати. Пот ручьями течет по спине и скапливается у пояса брюк, но рука даже не дрогнула. Не знаю, о чем должна быть у человека последняя мысль, хоть как-то оправданная. Что до меня – я просто пытаюсь вообразить, что все они собрались вместе, в одной комнате, а потом на прощанье касаюсь губами своей открытой ладони.

Задерживаю пилюли на языке, а сам откупориваю минералку. Во рту стремительно разливается горечь, меня охватывает легкая паника, и тут раздается перестук. Где-то над левым ухом, пальца на два в глубину – жесткий, быстрый и решительный, как барабанная дробь. Мало-помалу видение комнаты тает, я щиплю себя за ногу и всеми силами пытаюсь его вернуть. Сосредоточился на горечи во рту, стараюсь не обращать внимания на перестук. Это просто шум, твержу я себе, просто шум; не проходит и минуты, как видение комнаты возвращается. Закрываю глаза, делаю вдох, выдох. Снова открываю – и встречаю посторонний взгляд. На меня таращится какой-то мальчонка, а женщина – очевидно, мать – тащит его за руку, чтоб не останавливался. Но малец упирается и глядит на меня в упор. У него большие круглые глазенки, а в них, как пришпиленные к стене бабочки, застыли два моих отражения.

Пошли, Джон.

У женщины в речи слышится какой-то акцент, и я начинаю думать, что она ему все-таки не мать, а нянька.

Джон стоит как вкопанный, а глазенки бегают. Я же вижу: от моего плеча, по руке, к аптечному пузырьку, поставленному на скамью.

Кому говорю, пошли, Джон, что ты встал?

Мы с ним опять встречаемся глазами, как два ковбоя на закате дня. Оружия при нас нет, но я чувствую, как пули пронзают мне кожу и впиваются в сердце. Сомнений нет: его взглядом все сказано. Я – плохой ковбой, буду валяться в пыли, и ни один дилижанс меня не объедет. Нянька с удвоенной силой дергает Джона за руку, и он, спотыкаясь, плетется за ней следом. Солнце нас обжигает. Потом, по мере их удаления, оно смягчается. Но пока они не скрылись за поворотом, Джон чуть шею не свернул, глазея на меня.