Чтение онлайн

— Обожеобожеобожеобожеобо…

Старик повернулся и пнул Эбботта в голень:

— Я сказал, тебе нужно пойти назад!.. Пойдешь назад и разнимешь их.

Пол захрипел и выкашлял слюну на руки:

— Должен… должен пойти назад? Ты же говорил, что никогда не останавливаешь поезд?

— Не останавливаю. — Старик кивнул на экран. — Я имею в виду, что ты должен пойти в последний вагон и разнять их.

Эбботт застонал и затряс головой, но потом

вспомнил солнечный свет… и смех, вспомнил мрачные дни, которые, в конце концов, оказались не такими мрачными

остановился.

— Никуда не надо идти! — триумфально завопил он, размахивая руками в воздухе. — Мы снова… ты все возьмешь под контроль. Не надо волноваться… Как ты не видишь?

— А теперь послушай меня. — Слово «меня» растеклось серией продолжительных гласных, старик ударил себя кулаком по голове, из-за чего один его глаз с хлюпаньем выпал из черепа и повис на длинной закрученной пружине. — Дерьмо! — заорал он. — Прошу прощения за мой французский, но ты только посмотри, что я наделал и кем стал!

Старик затолкнул глаз на место и провернул его, пока тот не издал глухой щелчок, но перед этим Эбботт успел заметить, что было там, внутри. Мерцающие огоньки и металл.

— Они оба заперты вместе. — Старик опять кивнул на экран. — Я не могу их разнять. Сначала верх взяло Отчаяние, потом Надежда. Это и происходит, ты что, сам себя не слышишь? Это и происходит. Я не могу разнять их, я не могу остановить поезд или доверить его управление тебе. Остается единственный выход: туда должен пойти ты.

Пол засмеялся от неожиданного прилива радости, захлестнувшего его с головой.

— Мальчик, я понимаю, ты волну…

Потом прилив схлынул, и на его место пришла волна обреченности… густое черное облако смерти и разрушения, предчувствие разложения в безмолвной святости могилы, мысли о потерях, болезнях и неудачах, что приходят к тебе во мраке ночи, уверенность в том самом последнем вздохе… Тело Эбботта потянулось вверх каждой оставшейся частичкой решимости и энергии, но все без толку. Сейчас они не значили ровным счетом ничего.

По его щеке скатилась слеза.

— Нам конец, так ведь?

Машинист снял бейсболку и бросил Эбботту:

— Надень.

— Что?

— Надень кепку. Поможет.

Поможет? Убережет меня от смерти? Убережет от опухолей и метастазов, расстройства печени и эмболии? Заставит людей полюбить меня? Заставит биться сердце? Не допустит, чтобы кости раскрошились? Не…

Старик нагнулся, одним неуловимым движением поднял кепку с коленей Пола и натянул ее ему на голову. А потом отвернулся и схватился за рулевые колеса. Он бешено вертел их, яростно пинал педали — сперва одну, затем другую, — перемещал рычаги до упора вверх-вниз. Поезд вертелся, трясся, выписывал зигзаги.

— Что происходит? — Эбботт чувствовал, как его омывают противоречивые волны. Одни, как самые обычные, толкали его вперед и вверх, другие тянули назад и вниз. Но теперь с этим можно было справиться. Теперь он мог рассекать течения и ходить по воде.

— Они выбивают друг из друга дерьмо, прости мне мой французский, — запыхавшись, выдохнул старик. Его голос изменился.

Эбботт смотрел на спину машиниста с печалью и с легкой дрожью страха, заметив, что он плачет. Что же происходит, если рыдает человек из металла? Пол не хотел об этом думать. На самом деле он вообще предпочитал не думать о том, что сейчас происходит.

— О боже, — простонал старик; его еле слышный голос каким-то образом пробился сквозь шум поезда. — Обожеобожеобо…

Эбботт поглубже натянул кепку и встал:

— Я иду.

Пол выбрался из кабины и вдохнул запах ветра, взметнувшего фалды его пальто. Стараясь не думать о близости свободы, Эбботт перешагнул с одной площадки на другую и вошел в первый вагон.

Когда-то он скорее всего был последним — а если верить словам машиниста, то и первым писком в роскоши: богато украшенные драпировки, канделябры, мерцающие на стенах и потолке. Плюшевые портьеры, забранные лентами, скрашивали мелькание снаружи, заметное сквозь пыльные окна.

Но пол вагона являл собой настоящее поле битвы. Обрывки гниющей ткани, обломки заплесневелой древесины и ржавых металлических труб перекатывались по нему во всех направлениях.

Пробираясь через весь вагон к двери на противоположной стороне, Эбботт переступил через кучи рухляди и мусора. Один раз он чуть не потерял опору под ногами, когда поезд внезапно накренился…

Какое-то время Пол думал, что не сможет открыть дверь, но она все же поддалась и со скрипом провернулась в петлях, тысячелетиями пребывавших в неподвижности. Окинув это место — как он надеялся, не последним взглядом, — Эбботт удивился, как на поезде хоть что-то до сих пор работает. Взглянув на пыльный пол, затянутые паутиной стены, он снова вспомнил рассказ машиниста о составе, что всегда находится в пути — и едет, по-видимому, с тех времен, когда весь мир был только бесформенной массой свободной энергии, через эпоху динозавров, мимо распятия и так до наших дней…

Эбботт не понял, что заставило его это сделать, — одно из тех машинальных движений, когда тело, кажется, само решает, как ему поступить, — но он положил руку на сердце и крепко прижал. Долгое время не было ничего… А потом глубокий, одинокий удар ткнулся в ладонь. И снова тишина.

Пол нащупал пульс. Только прождав несколько минут, он был вознагражден единственным всполохом под пальцами, прижатыми к запястью.

Вот оно что: время замедлено. Вот как поезду удается поддерживать даже свое нынешнее разбитое состояние, странствуя по…

космосу? измерениям? небесам?

когда он давно уже должен был развалиться хлопьями ржавчины.

Когда Эбботт протискивался сквозь дверной проем на вторую площадку между вагонами, его объяло ощущение беды, жестокой реальности того, что даже поезд — артефакт, похоже существующий с начала времен, — не может уберечься от разрушения. Однажды он все равно развалится, независимо от того, насколько счастливой будет его судьба сегодня.

А когда сломается, то остановится.

А когда поезд остановится, ничто не сможет разнять двух существ, сражающихся в последнем вагоне.

И тогда…

Пол пролез сквозь проем и переступил на следующую площадку.

Все вагоны походили на первый — усыпанные тканью, деревом и грязью; куски металла и стекла валялись на полу. Где-то в середине пятого человек оглянулся и увидел свои следы в пыли веков, а повернувшись обратно, встал лицом к лицу с пустотой. Все было так, как повелось с… С каких пор? Что существовало до того, как поезд отправился в свое путешествие? Где тогда обитали Надежда и Отчаяние?