Чтение онлайн

– Довольно об англичанах... Вам всюду мерещатся англичане. Я хочу сказать, что Аманулла...

– Аманулла проиграл, к несчастью, - быстро бросил Гулям.
– Ныне он вдали от политики. Да и народ не примет его.

– Дело не в Аманулле. Дело в вас. Вы королевской крови, вы имеете право на престол не меньше, чем Аманулла, не меньше, чем... Выслушайте меня, пока сюда не явился Абдуррахим.
– И Джаббар ибн-Салман снова тревожно поглядел в сторону калитки.

– Ого! Вот куда вы клоните. Чепуха! Немыслимо... И я не верю вам... Я не верю тем, кто за вашей спиной.

– Слушайте меня: север страны не подчиняется Кабулу, не желает подчиниться. Меймене, Кундуз, Шугнан, Герат расползаются, как жуки, во все стороны. Необходим вождь, глава. Абдуррахим не годится. Трескучий барабан. Кое-кто предлагает в вожди Ибрагим-бека. Но его ненавидят туркмены, боятся и афганцы, не переносят таджики... Он дискредитировал себя постоянными неудачами. Керим-хан - дикарь и всего-навсего Великий Убийца. Вы! Вы - вот кто нам нужен.

– Нам! Кому - нам?

– Это потом... Деньги, снаряжение, оружие, материалы мы вам дадим. У вас слава, известность! Знаменитый вождь племен! За вами пойдут люди, много людей.

– Я знаю, кто вы... То, что вы предлагаете, - это нож в спину Афганистана. Страна разорена. Нечего есть. Люди собирают в пустыне с колючек манну и едят вместо хлеба, молоко иссохло в грудях матерей. Афганцы жестоки, кровожадны, буйны... Так вы считаете, европейцы, но афганцы не подлы. Они умирают с голоду, но не продают своего народа.

– Громкие слова хороши для тронной речи. Всегда и везде на Востоке трон властителя стоит на штыках, на золоте. У вас, афганцев, в силе справедливость, в измене - ловкость. Чем вы хуже?

– Вы оскорбляете мой народ! Все, что вы говорите, бред!

– Бред? А король Ирака? А короли Трансиордании, Сирии, Геджаса? Бред! Разве их мы не сделали королями, не сотворили вот так, за чашкой кофе? А Баче Сакао? Вы скажете, тоже бред, хоть он и был "халифом на час". Да и современный шах...

Да, Ибн-Салмана нелегко было смутить. Покривив губы, он продолжал:

– Жаль, ваша птичка впорхнула в клетку раньше времени, - и он шутовски поклонился Насте-ханум.
– Не был ли прав мистер Хамбер, держа у себя в залоге мадам в качестве бесценной драгоценности. Конечно, мне самому претят такие методы. Возможно, мадам перевесила и тысячи фунтов стерлингов. О, я имею в виду безумства любви, горечь разлуки, силу восточного темперамента. Да, я просчитался. Мадам не так уж слаба и беспомощна. Мы в Мешхеде ее упустили. Ничего. Еще лучше. Она здесь, в Герате... Скажите супругу, мадам, что предпочтительнее: кабульская тюрьма или кабульский престол. Не забывайте азиатских нравов. Шугнанского владетеля привезли в Кабул, покормили им в яме клопов, а затем спокойно закопали живьем в землю. Без шума. И это произошло не так давно. Два десятка лет назад. Вы разумная женщина. Вам хочется, чтобы ваш супруг жил?

Гулям уже успокоился немного. Касаясь рукой золотых волос Насти-ханум, словно находя силы в их шелковистом тепле, он сказал:

– Про нас, пуштунов, европейцы говорят: "Независимая, воинственная, фанатичная нация, с твердой верой в религию, нация, не дозволявшая иностранцам навязывать свои привычки, нравы, обычаи, взгляды, нация, не потерпевшая вмешательства даже со стороны своего монарха, когда он захотел подрезать самые корни ее общественной жизни..." Да... хоть я и амануллист, но я согласен с народом, пусть даже он заблуждается. Пуштуны не подпускают к своему домашнему очагу никого, даже аллаха... не только англичан, которых мы всегда били и побеждали. И неужели я, пуштун, пойду на поводу у англичан?!

– А я и не предлагаю вам дружбу. Я предлагаю политическую необходимость. В политике дружба и любовь ничто. Выгода и расчет - вот все, что необходимо. Вы возглавите здесь, в Герате, антисоветские силы. Вы сделаете "нокаут" большевикам в Туркестане. Победителем, популярным народным вождем вы вернетесь в Кабул. Приятнее быть победителем, чем каторжником. Подумайте. В моих силах...

Он не успел закончить. Гулям не успел ответить. Зацокали копыта, загрохотал засов калитки. В Чаарбаг Фаурке вторгся, как всегда веселый, шумливый, добродушный, его превосходительство генгуб Абдуррахим. И вся цветущая его физиономия, и его шитый золотом мундир, и белый султан парадного головного убора сияли, светились радушием и удовольствием. Борода струилась по орденам. Изысканности комплиментов, которые он расточал Насте-ханум, мог позавидовать даже царь придворных льстецов, знаменитый поэт Шибиргани. Изысканные кушанья, которые подали на серебряных блюдах десяток слуг, по вкусу соперничали с кухней самого шаха персидского. Изысканные мелодии, которыми услаждали слух внезапно появившиеся тотчас же после его прибытия музыканты, могли сравниться только с мелодиями рая.

Абдуррахим вполне оправдывал нелестное прозвище, которым только что наградил его Джаббар ибн-Салман, - Барабан. Особенно "громко" он вел себя потому, что накурился гашиша. Обострившееся восприятие делало ум его прозрачным и ясным, точно хрусталь. Вся пышность, весь шум и треск, вся изысканность угощений и музыки понадобились Абдуррахиму, чтобы подсластить горькую пилюлю.

Генгуб явился в тихий виноградник с целью, как он заявил, уведомить своего высокопоставленного пленника о часе расставания. Завтра дорогой гость отбывает в Кабул. Горе генгуба Абдуррахима, порожденное сим обстоятельством, не поддается описанию...

Бедная Настя-ханум! Как больно сжалось ее сердце. Нахмурился и Гулям, хотя губы его кривились в учтивой улыбке.

– В моих силах и...
– тут Джаббар ибн-Салман многозначительно поднял свои белесые брови, - и в силах его превосходительства генгуба отсрочить... отложить выезд, не очень приятный вашей прелестной мадам, которой так не хочется расставаться с райским Гератом... Не правда ли?

Странно, генгуб Абдуррахим при своем появлении очень церемонно приветствовал и Гуляма и его супругу, но даже не кивнул головой Джаббару ибн-Салману.

"Они уже виделись сегодня", - подумал Гулям.

Музыка гремела очень громко, очень резко. За столом поэтому все говорили громко. То, что Гулям не ответил на вопрос Джаббара ибн-Салмана, можно было приписать тому, что он не расслышал вопроса. И араб вновь повторил:

– Отложить выезд в моих силах и во власти генгуба...

В стальных глазах его появилось нечто такое, что вдруг словно начало подхлестывать Абдуррахима. Правитель Герата сразу потерял свою беззаботность, и брови его насупились. Пришла пора решений и действий. Не столько решалась судьба бывшего опального векиля, сколько предстояло решиться вопросу: а с кем вы, господин губернатор Герата Абдуррахим? Не пора ли вам определиться? Независимость? Но тогда война и все превратности, связанные с ней. Отказ от независимости? Почет и покой, по крайней мере на известное время.

С трудом Абдуррахим выдавил из себя:

– Позволю вспомнить слова любимого поэта:

Не каждую тайну, сокрытую в сердце, открой другу.

Аллах знает: твоим врагом он сделается завтра.

И не спеши причинить вред твоему врагу.

Аллах знает: он станет завтра твоим другом...

Он явно гаерничал. Странно было видеть это в таком представительном, красивом, увешанном сияющими регалиями вельможе. Джаббар выразительно пожал плечами. Щека угрожающе задергалась.

Абдуррахим спохватился:

– Отложить отъезд в наших силах.

Он сказал это с таким видом, как будто прыгнул в пропасть. Было только непонятно: сказал он "в наших" в применении к своей персоне, из особого уважения к себе, или говорил он о себе и об арабе... Гулям понял, во всяком случае, что Абдуррахим в сговоре с Джаббаром ибн-Салманом. И тут он вспомнил все, что слышал об этом арабе, о всех делах его, и что-то вроде спазмы сжало его горло. Не в силах преодолеть отвращение, он коротко сказал:

– Я готов выполнить приказ... Мне бояться суда нечего. Совесть моя чиста...