Чтение онлайн

— Дела остаются.

— Дела наши мизерны. Гораздо серьезнее наши мысли, наши надежды, наша тоска по другой жизни — но и это только пар от дыхания, исчезающий вместе с нами.

— А бессмертная душа? Ты разве ее отрицаешь? — улыбнулся Зернов.

— Нет, не отрицаю. Только что это такое? Вот у манси душа после смерти превращается в водяного жучка и живет себе. Наверное, и у нас так же, чем мы лучше?

— Это тебе веры не хватает.

— Опять веры… — поморщился Полищук, — во что?

— В себя, конечно. В то, что ты действительно существуешь, в то, что не только твои дела, но и твои мысли, твои надежды — часть этого мира. Без них он был бы другим — беднее и проще.

— В это мне не верится.

— Плохо. Без веры человек не существует, а пребывает, как тот твой водяной жучок.

Полищук встал:

— Ты неисправимый романтик, Зернов. Но все равно, спасибо тебе. Пойду я, дел много.

— Постой, ты же только пришел. Выпьем еще чаю. У меня баранки есть, сейчас принесу.

— Нет, надо работать, в этом мое единственное спасение от неверия. Да и твое тоже.

И Виктор Иванович погрузился в работу с головой: уроки в гимназии, уроки на дому, работа в обществе, перепись населения, когда он неделями пропадал в самых глухих уголках губернии, переписывая угрюмых кержаков или полудикие семейства оленеводов.

После неожиданно теплой осени выпал наконец снег, все вокруг сгладилось, посвежело. Полищук на этот раз не испытывал обычного суеверного страха перед началом зимы. Только раза два он позволили себе сходить в тайгу — светлую, выстуженную и как будто голую. Находил полянку, разжигал там костер и долго сидел, всматриваясь в высоченные ели и березы, в это огромное, молчаливое и жуткое к вечеру пространство. Сидел до тех пор, пока мороз не начинал пробираться за воротник, потом не спеша закидывал огонь и выбирался к дому.

Был уже конец декабря. Виктор Иванович задержался в гимназии дольше обычного и возвращался в полной темноте. Он спешил, потому что замерз. Подойдя к калитке, он отдышался и, прежде чем войти во двор, посмотрел на небо. К ночи сильно похолодало и вызвездило. Звезды были крупными и яркими, какими всегда бывают под Рождество. Полищук весь закоченел, но не трогался с места, все смотрел вверх, пока не увидел — вправо от Плеяд медленно смещалась крохотная светящаяся точка.

“Трентон”, — прошептал Виктор Иванович и почувствовал, как в нем зашевелилась, заворочалась давешняя тоска.

И уже ничего не помогало. Он ходил, словно в тумане, говорил невпопад, ночами лежал без сна. Наконец на четвертую ночь, будто натянутая струна лопнула в нем — он рванулся и сел на кровати. Из-за леса вышла полная луна, и желтая полоса пересекала всю комнату от окна до печки. Виктор Иванович оделся, вышел на крыльцо, долго стоял там, осматриваясь, потом нерешительно двинулся к сараю. Какая-то безумная уверенность подталкивала его, не давала остановиться. Осторожно прикрыв за собой ворота, он прошел вглубь, туда, где сквозь крошечное окошко под потолком проникал свет, и тут кровь бросилась ему в голову, сдавило горло: прямо перед ним чуть блестел в темноте глайдер.

Опять Полищук опять висел над землей, ярко освещенной лунным сиянием, и видел внизу каждое дерево и каждую покрытую инеем ветку на нем, видел заячьи следы на снегу; и опять его переполняло счастье, и он все всматривался в эту огромную, распростертую внизу землю, как в любимую женщину после долгой томительной разлуки.

“В будущем, — думал он, — с развитием техники люди начнут замечать все эти странные, летающие в небе объекты, которые появляются по ночам в пустынных местах. Сколько будет гипотез об инопланетянах, пришельцах, космических шпионах. А на самом деле это всегда будут лишь знаки того, что жива еще надежда на чудо, которое может случиться с каждым, глубоко верящим в себя человеком”.

Случайное знакомство

Она была такая некрасивая, что некоторые мужчины невольно вздрагивали, вглядываясь в ее лицо. Толстый, весь в бугорках, нос, маленькие, почти без ресниц, глаза, пористая кожа да к тому же странное фиолетовое пятно на левой щеке. Еще в школе из-за фамилии Морковина ее для краткости прозвали Репой, и это прозвище переползало за ней из класса в класс, а потом каким-то чудом и в институт, хотя никто из одноклассников с ней вместе дальше не учился. После института она работала в поликлинике, училась в ординатуре, даже пробовала писать диссертацию, но бросила — не хватило душевных сил, мучило одиночество.

Она давно уже примирилась со своей внешностью, с тем, что ей никогда не найти ни мужа, ни хотя бы временного спутника жизни; в силу тяжелого характера подруг она тоже не имела, и к тридцати пяти годам ее все чаще начала посещать мысль о том, что не худо было бы однажды прекратить самой невыносимо тягостное, бессмысленное существование.

С этой же жуткой мыслью о самоубийстве она сидела однажды в скверике у театра, когда вдруг почувствовала, что на нее кто-то смотрит с соседней скамейки. Подняв глаза, увидела красивого пожилого мужчину, почти совсем седого, в коричневом замшевом пиджаке, который внимательно и даже серьезно смотрел на нее. Она досадливо отвернулась: “Верно, думает: “Ну и морда!”” — и тут же услышала голос:

— Разрешите присесть?

Подняв голову, она увидела, что он уже стоит рядом — высокий, худощавый — и смотрит так приветливо, что у нее захолонуло сердце.

— Я осмелился подойти, потому что увидел ваше необычайно озабоченное лицо. Наверное, такие тревожные мысли посетили вас, что вы оказались как будто в тени туч, хотя вокруг солнце. Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?

— Чем же вы можете помочь, — вздохнула она.

— Чем угодно. Давайте вместе бороться с вашим настроением. Сейчас пойдем, например, в ресторан, выпьем, потанцуем, а потом будем песни петь, на весь зал, когда вокруг все напьются.

Она посмотрела на него: не издевается ли? Но у него было внимательное и участливое лицо, и говорил он серьезно, хоть и улыбался. В ресторане она не была с выпускного институтского вечера — не одной же туда идти, да и особого желания не появлялось.

По дороге он бережно держал ее под руку, и ей казалось, что с миром что-то случилось; изменились свет солнца и цвет домов, от волнения было трудно дышать, и она почти ничего не говорила.

“А, хоть полчаса так прожить, а потом пропади все пропадом!”

Она тем не менее замечала, что почти все встречные женщины смотрят внимательно на ее спутника, а некоторые даже оглядываются вслед. То же самое продолжалось и в ресторане, где они пили, танцевали, а потом он и в самом деле начал петь, довольно громко, когда уже ушел оркестр и погасили большой свет, изображая вдребезги пьяного человека, а она от души хохотала. Потом он проводил ее домой, сам захотел выпить чашку чая, сам попросил оставить его ночевать, и она, конечно, согласилась. Проснувшись в пять утра, она долго смотрела на него, и ей было страшно от внезапности свалившегося неожиданного, жуткого счастья. Он спал спокойно, как спят дети, и его дыхания почти не было слышно. Часы пробили уже девять, но она по-прежнему лежала, боясь шелохнуться, понимая, что он проснется, встанет и уйдет навсегда.