Чтение онлайн

Ночью снился сумбур — я стоял возле дома и вглядывался в раскрытые окна ее квартиры на третьем этаже. В окнах мелькали незнакомые лица. Один раз появился Далин, помахал мне рукой. Я крикнул:

— Марина дома?

— Оу йес, шартрез! — прокричал он в ответ и скрылся за шторами.

Я сложил руки рупором и стал вызывать Марину. Долго вызывал — целую вечность, даже почувствовал, что от крика заболело горло. Наконец она появилась. Я знал, что это была она, но все-таки это было не ее лицо: страшная, нечеловеческая маска, не мигая, смотрела на меня. Я почувствовал — еще мгновение, и превращусь в камень, дернулся — и проснулся. Проснулся и услышал, что звонит телефон.

— Ты не спишь уже?

Я посмотрел на телефон — шесть утра.

— Да, уже не сплю.

— А я давно не сплю, очень рано просыпаюсь, идти в такую рань некуда, и хожу, хожу по квартире, из комнаты в комнату, словно что-то потеряла. Ты помнишь Толика-певца?

— Конечно.

Толик был самым старшим из нас и на всех наших сборищах обязательно пел романсы. Так мы его и называли между собой: Толик-певец. Голос у него был мощный, как иерихонская труба. Он и не пел, а как будто трубил. Работая бухгалтером, он непременно хотел устроиться в штат в какую-нибудь областную филармонию, объехал все областные столицы, но нигде не брали. Я думаю, не из-за голоса, а из-за физиономии. Она у него была совершенно зверская, как у киношного маньяка-убийцы. А когда он пел, это впечатление многократно усиливалось.

— Я встретила Иру, та сказала, что он уехал в Америку. Ты помнишь его гипотезу о влиянии вибрации голосовых связок на организм?

— Вот уж не думал, что кто-нибудь примет всерьез эту галиматью.

— Как видишь, приняли. Пригласили в Америку, у него там что-то вроде лаборатории.

— Фантастика. Очень рад за Толю, но все равно не верю. Скорее всего, дальняя родственница оставила ему в наследство куриную ферму в Неваде. Он теперь кур разводит. Поет им, делая зверскую рожу, и они лучше несутся.

— Ты просто завидуешь.

— Конечно, завидую. Тоже хочу в Америку. Согласен даже индюков разводить.

— Интересно на тебя посмотреть, столько лет не виделись.

— А я тебя видел.

— Когда?

— Только что, во сне.

— Ну и как я выгляжу? Что молчишь? Я знаю, что я здорово подурнела. И даже в чужих снах выгляжу страшновато. Ты, небось, испугался?

Мне действительно стало страшно — откуда ей известно, как она выглядела в моем сне?

— Да нет, очень похожа на Софью Ковалевскую.

— Никогда ее не видела. У меня к тебе просьба. Ты помнишь нашу дачу на Трехгорке? Как пройти к ней?

— Помню.

— Съезди, пожалуйста.

— Что-то надо привезти?

— Нет, просто посмотри. И снаружи, и внутри. Все ли в порядке. У меня неприятные предчувствия. Может быть, ограбили. Или стекла побили. Очень тебя прошу.

— А как попаду внутрь?

— Ключи там же, под второй ступенькой. Пожалуйста, обещай мне, что в ближайшие дни съездишь.

Я обещал, а вспомнил только в конце недели. Твердо решил поехать, но освободился от всех дел только к середине дня. Когда приехал на Трехгорку, было уже темно, хотя не было еще пяти. Шел к даче — слава Богу, горели фонари — и злился на себя за свою уступчивость. Дойдя, обогнул темный дом, и никаких видимых разрушений не обнаружил. Потом нашарил под ступенькой ключи и вошел. В доме было сыро и пахло затхлостью давно необитаемого жилища. Электричества не было, а искать щиток мне не хотелось. В тусклом свете уличного фонаря все показалось прибранным и ухоженным. Так что Маринины предчувствия не подтвердились. Я решил покурить перед обратной дорогой, и, садясь в кресло, увидел в соседней комнате у окна силуэт, похожий на человека, но потом сообразил, что это, конечно же, стоит старинная вешалка с наброшенной одеждой. Я сам на нее когда-то вешал свой пиджак.

Разлегся в заскрипевшем кресле, затянулся сигаретой и почувствовал, как устал за эту неделю. В доме было абсолютно тихо, и не единого звука не доносилось снаружи. Я сидел и наслаждался одиночеством и тишиной. Вспомнилось, сколько веселых часов проводили мы здесь летом, какой шашлык обычно жарил Эдик, долго колдуя над ним во дворе. Вспомнилось, как соседи приходили жаловаться: Толик пел так громко, что они не могли расслышать собственный телевизор. И еще, как Далин читал нам свой очередной опус. Все старательно делали вид, что слушают, некоторые даже кивали головами, а Гензик вдруг начал тихо блеять. Философ несколько раз с недоумением оглядывался — откуда идут такие звуки? Потом понял, запустил в Гензика рукописью, и ушел страдать в глубину сада. Мы долго уговаривали его вернуться за стол — стоит ли обращать внимание на полуграмотного религиозного фанатика. Гензик тогда ударился в религию, бросил аспирантуру, и даже устроился служкой в какую-то церковь возле Шереметьевской усадьбы.

Но вдруг смутное беспокойство зародилось во мне, я никак не мог уяснить его причину, потом понял, что оно связано с этой вешалкой во второй комнате. Я стал смотреть на нее, напрягая зрение: вешалка как вешалка — что тут беспокоиться? Правда, уж очень похожа на силуэт человека, я бы даже сказал, на женский силуэт. Еще через десять секунд я вдруг увидел, вернее, почувствовал, что это все-таки человек. И стоит лицом ко мне. Давно стоит. По спине пробежал неприятный, сильный озноб. Страшно было, как он стоит: совершенно неподвижно и молча.

Но вот он шевельнулся, а потом шагнул в мою сторону. В два прыжка я достиг двери, распахнул ее ударом ноги, и даже не помню, как очутился на улице за калиткой. Там я, пересилив страх, остановился и стал ждать — кто же выйдет из дома. Но никто не выходил, дом стоял такой же темный, без всяких признаков жизни. Тут в голове словно вспыхнула картинка — когда эта вешалка шагнула ко мне, она попала в полосу света с улицы, и я увидел очень коротко остриженные волосы, точно также последние годы их встреч стриглась Марина.

— Марина! — громко крикнул я. — Ну, тебя к черту с твоими фокусами! Оставь меня в покое! И не звони мне больше!

После чего, быстро, не оборачиваясь, пошел к машине. Правда, у меня несколько раз возникало чувство, что кто-то идет за мной, но я не слышал никаких шагов и решил, что это уже мой собственный психоз — последствие недавнего испуга.

Марина не звонила почти месяц, и, видимо, действительно оставила меня в покое.

Однажды я шел по Таганке, вниз, к набережной, мимо скопления коллекционеров — здесь собирались нумизматы со своими медалями, монетами и значками. И увидел Толика-певца. Он держал в руках кусок холщевой материи с приколотыми к ней значками. Я нисколько не удивился, что он здесь, а не в Неваде. В этот пейзаж он больше вписывался.

— Привет, Толик! — бодро поприветствовал я его.

Он смутился и быстро свернул свою материю.

— Чем торгуешь?

— Здесь не торгуют. — Сухо ответил он. — Здесь меняются или получают гонорар за антиквариат.

— Сегодня был гонорар?

— Нет еще. У меня, — он слегка оживился и подобрел, — коллекция комсомольских значков за всю историю СССР. Есть даже значки секретарей ЦК комсомола.

— Что? И секретарей не берут?

— Почему-то нет. По пятницам, я заметил, вообще ничего не берут.

— Ходи по четвергам. Ты Марину давно видел?

— Ты что! Она умерла года четыре назад!

— Был на похоронах?

— Нет, я этих зрелищ не выношу. Неужели тебе не сообщили?

— А тебе кто сообщил?

— Не помню. Кажется, Ира.

— Врет все твоя Ира. Она сказала, что ты в Америку уехал. И теперь в Неваде заведуешь лабораторией по этим своим голосовым связкам.

— Она не врет, это я сам ей наврал. Действительно, приходил американец, расспрашивал, записывал, кое-что обещал, и после этого пропал. А я ей сказал, что все на мази. Опередил события. Но про Неваду ни слова не было. Откуда она взяла про Неваду.