Чтение онлайн

Правда, к тому времени прижились уже и здесь, в эвакуации. Пообвыклись, не голодали и не очень бедствовали, как первые две военные зимы. Появились личные огородики, подсобное хозяйство разрослось — оттуда кое-что перепадало, так что и овощи разные к столу, и картошка были. Завод помогал и дровами запасаться: специально бригады заготовителей в лес отряжали, на заводском же транспорте и вывозили. Словом, приспособились.

Но чем ближе, явственнее виделся победный конец войне, тем сильнее являлась в людях острая тоска по родине. Представлялось, как вернутся в Ленинград — в бараке почти одни ленинградцы и жили, — как войдут в старые квартиры, отопрут свои комнаты, где и запах родной, и всякая трещинка, щербинка на стене или на потолке знакома, и заживут мирной, счастливой жизнью, в которой — думалось, верилось всем — не будет ни горя, ни страданий, ни слез.

Горя и без того хлебнули полной мерой и сверх еще много-много, а слезы, какие были, все выплаканы...

Веселились женщины, кружились в вальсе под заезженную пластинку, и не хотелось в такой день думать о том, что не все, далеко не все похоронки выписаны ротными писарями.

— Ну, разошлись наши бабоньки! — беззлобно ворчал Антипов.

— Пусть, — сказал Веремеев. — Устали горевать.

Весна была не за горами. Февраль вообще-то месяц в здешних местах лютый, вьюжный, и все-таки днем на солнцепеке хорошо пригревало. С барачных низких крыш свисали на радость мальчишкам сосульки, и сосны на ветру уже не стонали тяжко, с надрывом, но гудели ровно и не тоскливо, точно предчувствуя скорое тепло.

С приходом весны все ждали больших перемен. Хоть и не первая, третья была эта военная весна.

Неожиданно Антипова вызвали к парторгу ЦК на заводе товарищу Шерстневу.

Захар Михалыч лично с ним знаком не был. Раз-другой встречались на собраниях актива, а вот разговаривать не приходилось. От людей, правда, слышал, что человек он понимающий, не заносчивый и простой.

— Давно хотел с вами, Антипов, познакомиться, — сказал парторг, приглашая садиться.

— Ничего, и постоять можно. — Антипову не понравилось, что его назвали не по имени-отчеству, а по фамилии.

— Садитесь, садитесь. Дело у нас с вами важное, разговор может получиться длинным.

— Понятно, что важное. Без дела не стали бы звать, не то время, чтобы о пустом говорить.

— Именно, Захар Михайлович! — Шерстнев улыбнулся и тем расположил Антипова к себе. Людей, напускающих на себя излишнюю серьезность и недоступность, особенно если высокое начальство, он не любил.

— Про заводские дела спрашивать не буду, — продолжал парторг. — Тут у вас, как говорится, полный порядок. Вчера, кстати, был в вашем цехе. Красиво работаете, Захар Михайлович!.. С большим наслаждением наблюдал, честное слово. Артистически! На кинопленку бы заснять, другим кузнецам показывать.

— Как умеем, так и работаем. — Но все же польстила похвала.

— Скромничать вам ни к чему. У меня, между прочим, отец тоже был кузнецом. Я кое-что понимаю в этом деле.

— На заводе работал? — поинтересовался Антипов.

— Нет, в деревенской кузнице. Подковы, телеги, бороны и все такое прочее. Я немножко помогал ему.

— Ручная работа сложная. На ней кузнец и проверяется. Нынче вот редко кто варить умеет...

— Отец любил повозиться. Копается, копается... Потом посмотришь, такую вещь отковал!.. — Шерстнев снова улыбнулся и покачал головой. Видно было, что ему приятно вспоминать. — А я вот... — Он развел руками, словно считал себя виноватым в чем-то или неудачником. И это пришлось Антипову по душе. — Дома у вас все хорошо, Захар Михайлович?

— Нормально.

— Невестка пишет?

«И про невестку знает! — удивился Антипов. — Подготовился, значит, к разговору. А раз подготовился, что-то серьезное...»

— Пишет, — сказал. — Спасибо.

— Внучка растет, здорова?

— Растет, что ей! — Тут и он не сдержал улыбки. Всегда приятно, когда про внучку спрашивают. — Не понимает, что на свете делается, все ей в радость.

— И слава богу, что не понимает, успеется. К сожалению, страданий и горя людям еще надолго хватит...

— Как это? — Антипов выжидающе и с некоторой растерянностью смотрел на Шеретнева.

— Пока человечество научится своей судьбой распоряжаться, много воды утечет. Мы с вами можем надеяться на лучшее, Захар Михайлович, а готовыми должны быть ко всему. Такая вот диалектика получается. — Он переложил на столе какие-то бумаги, чуть сдвинул в сторону графин с водой. — Давайте ближе к делу.

— Я слушаю вас.

— Что бы вы ответили — только подумайте, не спешите с ответом, — если бы вам сейчас предложили поехать в Ленинград?..

Чего угодно ожидал Антипов от этого разговора, но такой поворот был совершенно неожиданным. Эка, в Ленинград! Что же здесь раздумывать долго?.. Хоть сегодня...

— Готов прямо от вас на поезд, — сказал он. И добавил: — Даже пешком согласен.

— Прямо от меня не надо. Пешком тоже. Имеется в виду скорое будущее.

— Когда угодно. — И, спохватившись, решился спросить: — А зачем нужно ехать?

— Работать, завод восстанавливать.

— Война же еще не кончилась...

— Война войной, а пора и о будущем подумать, о завтрашнем дне. Не век же воевать будем.

— Это верно, навоевались, — согласился Антипов, поругивая себя за оплошность. Ну надо было спросить такую глупость: зачем! Ясное же дело, не отдыхать.

— Правительство и Центральный Комитет партии приняли решение о восстановлении промышленных предприятий, пострадавших во время войны и... оккупации. В числе первых назван и ваш завод. — Парторг вышел из-за стола, сел рядом с Антиповым. — Скажу больше, Захар Михайлович: вашему заводу уделено особое внимание. Значение его для последующего восстановления и развития всей нашей промышленности очень велико. И заслуги, разумеется, тоже.

— Значит, все эвакуированные по домам? — И подумал, что, выходит, не зря женщины радовались скорому возвращению домой, в Ленинград.

— Нет, — сказал Шерстнев. — Сейчас от нас поедут несколько человек. Хочу предупредить вас: не стоит об этом говорить. Вы понимаете?..

— Как не понять.

— Учтите, вам никто не приказывает. Дело добровольное. Там ведь пока трудно.

— Что значит никто не приказывает?! — недовольно высказался Антипов. — Раз надо, это и есть для меня приказ.