Чтение онлайн

И настал день, когда запустили печь. Праздником этот день был для всего завода. Никто не созывал народ из других цехов, никакого митинга не назначалось — не до митингов теперь, а люди сами шли и шли в кузницу, точно на торжество.

Вынужденно пришлось организовывать короткий митинг.

— Сегодня знаменательный день в жизни нашего коллектива, — говорил директор завода. — Более трех лет минуло с тех пор, как была погашена в кузнечном цехе последняя печь. Не стану, товарищи, говорить, что это были за годы и каких титанических усилий стоили они всем нам. Вы знаете это сами... Возможно, кто-то и сомневался, что наступит сегодняшний день. Но если и так, если и случались минуты сомнения и отчаяния, они не породили неверия, и это главное!.. Враг еще силен, но близок час окончательной победы, и от нас с вами, товарищи, во многом зависит, как скоро этот час придет! Что я могу сказать?.. Сегодня кузнечный цех возобновляет работу. Первую поковку доверено отковать нашему потомственному кузнецу Захару Михайловичу Антипову, которого все вы хорошо знаете. Как говорится в подобных случаях, ему и слово!.. Просим, Захар Михайлович.

Все захлопали, пришлось Антипову сказать несколько слов.

— Речи произносить я не мастер. Мое дело — работа у молота. А за большое доверие благодарю.

— Первую поковку надо сберечь на вечную память! — проталкиваясь к Антипову, выкрикнул Костриков. — На почетное место ее, в музей!

— Вот это правильно, — поддержал его директор. — На поковке выбьем, что она откована двадцать третьего декабря тысяча девятьсот сорок четвертого года кузнецом Антиповым.

— Надо все фамилии указать, — воспротивился он. — Чтоб вся бригада. — Антипов выбрался из толпы и пошел к молоту.

Его нагнал Иващенко.

— Может, мне самому сесть за машинистку? — спросил он. — Столько народу собралось...

— Зачем же девчонку недоверием обижать? — возразил Антипов. — Она так ждала этого дня. Справится, не бойся.

— Ну, как знаешь, — с сомнением сказал Иващенко. — Не пора начинать?

— Скоро уже.

Он явился в цех задолго до начала смены. Холодное еще, темно-вишневое пламя дымными языками лизало заслонку. Пройдет часа полтора-два, прежде чем печь прогреется как следует и станет отдавать тепло металлу, однако Антипову не терпелось, и он каждую минуту гонял подручного взглянуть — не пора ли?.. И не верил, когда подручный говорил, что рановато, что заготовки не нагрелись. Шел посмотреть сам. Но к тому времени, когда окончился импровизированный митинг, можно было начинать.

— Давай! — велел Антипов, косясь на людей, тесно обступивших молот. Не любил он этого, потому что работа — не цирк, глазеть нечего, но и понимал, что сегодня надо стерпеть. Праздник это для всех.

— Боюсь я, Захар Михайлович... — шепнула ему Надя. — Вдруг не получится? Стыда не оберешься... И вас подведу.

— А ты не бойся. Правильно Григорий Пантелеич говорил, что у страха глаза велики.

— Точно! — поддакнул Костриков. Он вертелся возле молота, печь-то его руками сложена, так что и он именинник. — У мышей, — сказал, — оттого и лопаются глаза, что в каждом углу им кошка мерещится.

— Шутите все, — сказала Надя.

— Почему шучу? — с серьезным видом сказал Костриков и как бы даже осерчал. — Это всем известно, в книжках ученые люди пишут. Неужели никогда не читала?..

— Ладно, — надевая рукавицы, объявил Антипов. — Отойди, Григорий Пантелеич!

И вот на боек легла первая заготовка, подернутая, словно была она в легкой, ажурной одежде, вишневой окалиной.

— Наложь, дочка!.. — ласково скомандовал Антипов и кивнул ободряюще. Дескать, все будет хорошо, не надо робеть. — Молодцом! Теперь бей раз!..

И полетела, запорхала по сторонам окалина, отгоняя слишком уж любопытных, и заготовка, освободившись от одежки, сделалась гладкая, свежая, будто побритая. Антипов в такт каждому удару молота, охваченный знакомым радостным азартом, кивал головой и повторял, хотя и не было в том надобности:

— Бей! Бей!..

И видел он, как светится Надино лицо, и все точнее, увереннее были удары, верхний боек не залипал, не задерживался, но легко и плавно, как по хорошо смазанному, скользил вверх-вниз, вверх-вниз, и заготовка, бывшая только что просто куском металла, принимала нужную форму, становилась кругом.

— Стой!

— Не получается? — обеспокоенно спросила Надя, перегибаясь через железную перегородку.

— Наоборот, дочка! — сказал Антипов, улыбаясь. — Очень даже хорошо получается!

Он сбросил поковку с бойка и отер со лба пот.

— Ну, Захар, — сказал Костриков, протягивая руку и удерживая голос, чтобы не выдать волнения, которое душило его, — поздравляю! Вот и началась новая жизнь. Не думал я, что когда-нибудь... — Он отвернулся и пошел прочь.

Подходили незнакомые люди, тоже жали Антипову руку, а он и сам, сам с трудом держался, чтобы не заплакать от радости. Но ему нельзя. На него смотрят как на героя. И он чувствовал себя героем, хотя и понимал, что сейчас все тут были одинаковы, все равны, потому что и радость была всеобщей.

На мгновение, всего на одно мгновение он все-таки пожалел, что сегодня за молотом, на месте Нади, не его жена...

Новый год Антипов встречал у Кострикова, а вернее — у его сестры, потому что хозяйкой в доме все же была Екатерина Пантелеевна. Все складывалось удачно: работал он тридцать первого декабря в первую смену, накануне получил письмо от своих, еще и с припиской, сделанной рукой Галины Ивановны: «Все мы тебя, отец, поздравляем с Новым годом, и внучка тоже поздравляет, и дочка наша Татьяна прислала тебе низкий поклон. А у нас все в порядке, чего и тебе душевно желаем в Новом году...» Вот оно как все хорошо и ладно, думал Антипов, собираясь в гости, и уж само собой, что это последний Новый год, когда семья не в сборе. На следующий обязательно все съедутся в Ленинград, а к тому времени и с жильем что-то решится: завод начинает строительство шлакоблочных домов, целый поселок будет...

В общем, он пришел к Кострикову в хорошем настроении, принес с собой бутылку водки, полученную по карточке и сбереженную для этого дня. Нашлась бутылочка и у Екатерины Пантелеевны. Она и закуску сообразила вполне праздничную, даже селедочку с луком и постным маслом, вкус которой Антипов успел забыть.

Вечер прошел незаметно: поговорили, как водится, о самом важном для всех, помянули тех, кого нет среди живых, не особенно показывая свое горе. Не хотелось хотя бы в праздник ворошить тяжелое прошлое, пусть оно и было только вчерашним днем, а кому-то еще предстояло пережить горечь утрат...

Не все знали покуда, когда проляжет, отмеченная смертью, граница между прошлым и будущим.

— Живым — жить и работать! — сказал Костриков, поднимая первую стопку. — А кого нет нынче с нами... — Он вздохнул. — Вечная память им и покой. Будем!

— Будем, — повторил за ним Антипов.

— И за возвращение живых, — вставила Екатерина Пантелеевна. — За скорое возвращение.

Выпили.

И тут снова, в который раз уже, Антипов подумал, что слишком жестоко пострадал от войны Костриков. Конечно, его тоже война не помиловала, нет, — отняла сына, родную кровь и наследника антиповского рода, но не потерять никого в такой войне было бы, пожалуй, несправедливым, как если бы Антиповы — подумать страшно — прятались за чужие спины, искали для себя покоя и спасения. Этого не бывало и быть не может.

Он всегда явственно ощущал себя одним из тех, на чьих плечах, утвердившись давным-давно и незыблемо, держалась извечно и теперь держится огромная страна, благоденствие ее и счастье. Нет, Антипов не знал, не довелось, книжной истории своей Родины — разве только то, что пошла, зачалась Россия от его Новгородчины, но и об этом не столько знал, сколько слышал от других. Он чувствовал историю в себе, словно бы каждая ее страница, большая и маленькая, прошла сквозь него, сквозь его сердце, оставив там незримый и неизгладимый след, как чувствовал, прожив почти всю жизнь в Ленинграде, огромность России и нежность ее, и страдания, и горе. Точно не он, Антипов, жил на земле, которую зовут певуче и вольно — Россия, а земля эта жила в нем...