Чтение онлайн

— Здесь рано ложатся, — сказал Анатолий Модестович. — Особенно осенью и зимой.

— В Ленинграде часто бываешь?

— Бываю.

— И не приходишь!

— Стыдно...

— Это хорошо, что стыдно. Хочу тебе сказать... Плесни-ка мне еще этой кислой водички. — Он выпил вино и поморщился. — Гадость. Домой тебе пора, парень...

Анатолий Модестович молчал.

— Слышишь?

— Слышу.

— И что?..

— Не знаю, Захар Михайлович.

— А кто за тебя знает?

— Может, лучше Клаве с ребятами переехать сюда?

Другого ответа старый Антипов и не ждал, надеялся, что будет другой ответ, но не ждал, и на мгновение он пожалел, что приехал к зятю, поторопил его с решением, которое отнимет у него внуков, лишит его радости, так необходимой ему под старость, однако тут же он и обругал себя за эгоизм, за то, что прежде всего подумал о собственном благе и удобстве, а не о Клавдии и внуках, которым муж и отец нужнее, необходимее, чем он... Обидно сознавать это, а никуда не денешься.

— Значит, такое твое решение...

Придется отпустить Клавдию, думал старый Антипов, уронив голову на стол. А что останется ему?.. Наталья останется, вот кто! Грустно, конечно, доживать век вдвоем с ней, но лучше уж так, чем смотреть, как страдает дочь, чем расти внукам без отца.

— Разлей-ка остатки, — попросил он. — Давай выпьем за все хорошее. А Клавдия что ж, она поедет.

— Спасибо вам, Захар Михайлович! За все спасибо.

— Пустое. Никто, кроме вас самих, не может поломать-исковеркать вашу жизнь. Но никто и не склеит ее заново! Все в ваших же собственных руках, и ты запомни это на всю жизнь. Живите с богом, и нас с Натальей не забывайте. — Старый Антипов поднял рюмку, но вдруг почувствовал страшную усталость, какой, может быть, не чувствовал никогда прежде, и колюче запершило в горле.

Он аккуратно поставил рюмку и отошел к окну, — глотнуть свежего воздуха.

Старик Антипов ехал на могилу невестки. Ехал, чтобы поклониться праху ее и, быть может, найти там прощение для себя, что не уберег невестку от преждевременной смерти и что столько лет не приезжал.

Странное дело: он испытывал непонятную радость, спокойствие, потому что, решив поехать, вдруг ощутил себя нужным кому-то, необходимым — пусть не живым, мертвым, — осознал, что еще далеко не все, что должно было, сделано им в жизни, а значит, и есть для чего жить...

Человек жив, покуда у него есть на земле дела.

Он давно не бывал нигде и теперь с жадным любопытством, точно ребенок, прилипал к оконному стеклу (автобусом не поехал, не любил автобусов), и сердце его и душа наполнялись щемящей гордостью за людей, и за себя тоже: не было за окном той унылости и разоренности, какую он видел, возвращаясь с Урала в Ленинград, и когда, спустя два года, ехал на Урал, на могилу жены. Выросли вновь станции и поселки, давно оправились после военных пожарищ леса, снега лежали белые, чистые.

Конечно, понимал старик Антипов, прошло много лет с войны — почти четверть века, не шутка, — но все же... Разорить всегда быстрее и проще, чем построить. Ему обязательно нужно было поделиться с кем-то своими мыслями, своею радостью и гордостью.

— А ведь живого места не было, — сказал он вслух, как бы для себя, но чтобы услышала соседка, молодая женщина с ребенком.

— Что? — переспросила она, оборачиваясь.

— Живого места, говорю, не было здесь. Одни трубы торчали.

— Это когда же такое было? — удивилась женщина.

— После войны сразу.

— А-а! — сказала она, кивая. — Отец рассказывал. А я родилась в сорок шестом. — И занялась ребенком.

«Ей рассказывал отец, который видел все это, который, наверно, сам прошел через войну, — думал старик Антипов, напряженно вглядываясь в убегающий пейзаж за окном, — а кто расскажет и расскажет ли вообще ее ребенку?..»

Вагон покачивался мягко, равномерно, и эта равномерность убаюкивала. Женщина перепеленала ребенка, и он успокоился. Только чмокал губами, засыпая.

— Вы воевали в этих местах? — спросила женщина.

— Проезжал.

— У нас в Старой Руссе все-все было разрушено. Я-то, конечно, не помню...

— Вы из Старой Руссы? — почему-то обрадовался старик Антипов.

— Ага. И мои родители там родились...

— Потомственные, стало быть?

— Потомственные! Я в землянке родилась.

— Почему в землянке? — не понял он.

— После войны-то сначала в землянке жили, потом времянку построили, а в дом переехали шесть лет назад. — Женщина вздохнула.

— Свой дом?

— Был! — сердито ответила она. — Теперь сносить хотят. Всю улицу будут сносить. Мучились, мучились...

— А зачем сносить, когда дома, выходит, новые совсем? — удивился старик Антипов.

— Пятиэтажные, панельные построят.

— С удобствами, значит, — сказал он.

— Ну их, эти удобства.

— Как же, как же! — возразил старик Антипов. — Ванна своя будет, вода горячая...

— Дадут какую-нибудь живопырку малогабаритную, семью расселят по разным домам!

— А семья большая?

— Считайте: отец, мать, бабушка, я с мужем и ребенком, брат...

«Вот как у людей, — позавидовал он. — Живут все вместе, радуются, что семья большая, а тут...»

— А может, и правда лучше с удобствами? — неуверенно проговорила женщина. — Центральное отопление, газ обещают провести... — Она смотрела пристально, точно он умел и мог разрешить ее сомнения. — Вы тоже в Руссу едете?

— Да.

— В санаторий, наверно?

— Мне еще дальше, за Старую Руссу, — сказал он.

— Куда?

— Пойду покурю. — Ему не хотелось отвечать на этот вопрос, потому что, ответив на него, пришлось бы отвечать и на другие.

В тамбуре он подряд выкурил три папиросы, и курил бы еще, если бы не проводница, вышедшая пошевелить в топке.

— Фу! — поморщилась она, разгоняя руками дым. — Начадил-то, дед!.. Шел бы себе в нерабочий тамбур, а здесь нечего торчать. Не положено.

— Извините, — пробормотал старик Антипов.

— А что мне твои извинения, от них воздух чище не станет. Старый, помирать пора, а все травишь легкие никотином. Газеты, дедушка, надо читать.