Чтение онлайн

— Ты несносен, несносен!.. — кричала Клавдия Захаровна вне себя от обиды и гнева.

— Моя несносность никому не мешает жить, — возразил он. — Все живут как хотят. Продолжайте, я не вмешиваюсь. — Он глубоко затянулся.

— Тебе наплевать на внука...

— Это мне наплевать?! — Старик Антипов смял в кулаке горящую папиросу, обжег пальцы и выругался. — Меня, значит, попрекаешь... Хорошо... — И вдруг, наступая на Клавдию Захаровну, закричал: — К чертовой матери, спалю, своими руками разломаю эту хламиду!.. — Он вернулся в сарай, тотчас выбежал оттуда с топором и начал рубить угол дома. — Это вам на все наплевать! Живете всяк по себе, скоро забудете, как и звать-то друг друга!..

— Успокойся, отец, — Клавдия Захаровна пыталась выхватить у него топор. — Успокойся, прошу тебя!

Он, видимо, устал и, отбросив топор в снег, сказал:

— Скоро уже успокоюсь, недолго мне осталось...

— Не говори глупостей.

Старик Антипов сел на крыльцо:

— Жаловаться примчалась... На себя жалуйтесь, а меня оставьте в покое. Не знаю я ваших дел и знать не хочу! Живут, тешатся, автомобили покупают... (Незадолго перед этим Анатолий Модестович купил «Москвич».)

— Ладно, ладно, — тихо говорила Клавдия Захаровна.

— Заладила! — Он встал. — Что, жареный петух в одно место клюнул, так вспомнила, что я есть на свете?..

Высказавшись, накричавшись, старик Антипов утих, понимая, что и сам потерял, может быть навсегда уже, последнюю робкую надежду на нормальную жизнь, что больше нечего ждать, кроме горького, незаслуженного и оттого особенно обидного одиночества...

— Господи, и зачем я согласилась, чтобы Миша остался у тебя? — молвила Клавдия Захаровна. — Уехал бы тогда с нами, все было бы иначе...

— Надо было жить, как живут люди, не пришлось бы и тебе ехать куда-то! — сказал старик Антипов.

— Но разве я в этом виновата?

— Ты! От хороших жен мужья не бегают. — У него дрожали руки, и он не мог попасть папиросой в рот. — Утрись и не хлюпай носом! Женился — значит, время пришло. Не век же он будет сидеть возле твоей юбки...

— Бог с ним, раз женился, — согласилась Клавдия Захаровна, — но зачем же в армии оставаться? Что у него, дома нет?..

— Ему там виднее, что и как. Не война, нечего. А если война, так мужик всегда солдат. — Он вздохнул. — Я вот на Татьянину могилу съездил, посмотрел...

— Да? — спросила Клавдия Захаровна, плохо соображая, о какой могиле говорит отец.

— В порядке содержат могилу, — продолжал старик Антипов. — Чтут нашу Татьяну. И меня приняли хорошо... А докторша эта, Елена Александровна, которая лечила Татьяну, умерла. Не повидался я с ней, не успел. Наталья-то ведь не знает, что мать ее в Белореченске в госпитале лежала...

— Ты не говорил ей?

— Нет. Сам не пойму, почему... А ты вот что, Клавдия. Ты давай собирайся и поезжай к Михаилу.

— Ни за что! — испуганно сказала она.

— Не дури! Может, свадьбы у них еще не было, мало ли... Подарки отвезешь, денег им на обзаведение надо... Муж вернулся из командировки?

— Нет.

— А Татьяна дома?

— В полете.

— Тогда оставайся сегодня у нас, — сказал старик Антипов.

— Поеду домой, — не согласилась Клавдия Захаровна.

— Чего тебе одной сидеть дома? — Он обнял ее. Сейчас он жалел дочку, как не жалел давно.

— А если Миша вдруг позвонить надумает?.. — сказала она, всхлипывая.

Старик Антипов подумал, что это-то вряд ли, за три года Михаил ни разу не звонил домой, да может оттуда, где он служит, и нельзя позвонить, однако не стал разубеждать Клавдию Захаровну, пусть надеется и ждет. Такое ее материнское и женское дело — ждать...

— Еда у тебя есть? — спросила она.

— Все у нас есть, — ответил он. — А к Михаилу все-таки поезжай.

— Только не сейчас, отец. Потом как-нибудь...

Наталья не собралась на праздники в Ленинград. Не потому, что не было времени, — обернуться бы она вполне успела, просто не знала, с чем приедет домой, что скажет деду. Написать в письме, что у нее все хорошо и благополучно, — это одно, а лгать, глядя в глаза деда, она не сумеет...

Она не чувствовала уверенности, что жизнь ее сложилась как надо, не чувствовала и удовлетворения. Напротив, иногда она с тоской думала о том, что ей не прижиться в Белореченске, не понять людей, что она как была для них чужой, так и останется навсегда, Она добросовестно выполняла свои в общем-то нехитрые обязанности, писала о недостроенной бане, о затянувшемся ремонте Дома культуры, о нуждах горожан, однако не прониклась этими нуждами, была равнодушна к ним... Ее раздражали разговоры Ираиды Александровны о хозяйстве, надоедал со своими стихами и вздохами Володя, был противен Подлясов, переполненный апломбом и считающий себя обиженным, обойденным судьбой, а когда в комнату, где они работали с Ираидой Александровной, заходила Шитова, чтобы пожаловаться на Подлясова или просто посплетничать, Наталья старалась уйти... Быть может, лишь редактор не вызывал в ней чувства неприязни. Зиновий Евграфович, кажется, понимал ее состояние, ее растерянность, понимал и молчал, давая ей возможность самостоятельно, без посторонней помощи разобраться во всем, и за это Наталья была благодарна ему.

Она уехала в Белореченск ведь не только из-за Михаила — в конце концов это не самое главное, — скорее она уехала, чтобы найти удовлетворение, обрести уверенность в себе, в своих силах, но вместо этого обрела какое-то состояние неустойчивого равновесия, еще большую, чем прежде, неуверенность. Раньше она знала, что живет и работает, как все, а теперь жила как в затянувшихся гостях, отдельно от других...

Наверное, проще всего было бы взять и вернуться в Ленинград. Тем более Наталья не была связана с редакцией никакими обязательствами и договорами, однако это простое решение она отвергла, потому что не хотела показывать свою слабость, не хотела, чтобы о ней злословили здесь. Неважно, что ее не будет уже, — злословят всегда за спиной...

Ираида Александровна, заметив, как резко переменилась Наталья, все пыталась вызвать ее на откровенность, чтобы помочь, если надо, но делать этого она не умела, хотя и очень старалась.

Как-то спросила, осененная неожиданной догадкой, которая многое могла бы объяснить:

— Наташенька, ты не влюблена случайно?

— Случайно нет, — ответила Наталья и усмехнулась. Слишком наивными выглядели попытки Ираиды Александровны взять на себя обязанность духовной наставницы.

— Темнишь, наверное? — не поверила Колесникова.

— Заметно?

— Еще как! — вдохновилась Ираида Александровна.

— И говорят, конечно, в городе об этом? — спросила Наталья с издевкой.

— Да поговаривают... — Колесникова смутилась отчего-то, хотя это бывало с ней редко, и стала сосредоточенно набивать ватой мундштук папиросы.

— И в кого же я влюблена, если не секрет?

— Мне, Наташенька, некогда слушать сплетни.

— А все же?

— Будто бы в нового архитектора...

— Увы! — Наталья развела руками. — Это не мой тип мужчины.