Вечные паруса
Шрифт:
— Бросьте ныть, Рэчел! Вам еще придется ответить за вашу самодеятельность. Солсбери слишком дорого для нас стоит, чтобы всякий червяк, вроде вас, сводил с ним личные счеты. Если его надо убрать — мы найдем средства. А вы…
Рэчел тихо охнул и схватился за ручки кресла. Глаза его округлились.
— Здравствуйте.
Перед Смитами стояла женщина.
Она стояла, и, как два крыла, чернели за ее спиной фигуры двух растерявшихся телохранителей — спокойная, уверенная в себе женщина, и с лица ее не сходила улыбка.
— Здравствуйте, — повторила она, потому что молчание царило в холле. Мистер Роберт, мистер Дуайт, доктор Солсбери просил передать, что он уже ждет вас в зоне "Т".
Они шли по каким-то тоннелям, то стрельчатым, как в католической церкви, то привычно прямоугольным. Коридоры разветвлялись, сливались, переплетались в сложный лабиринт, обрывались неожиданно причудливыми залами, со стен которых смотрели загадочные идолы и химеры. Впереди и позади была кромешная тьма: десятиметровый параллелепипед тревожного, мертвенно-синего света двигался вместе с идущими.
Когда на потолке вспыхивала очередная гирлянда ламп, на стенах загорались блуждающие синие огоньки: в глаза идолов и химер были вмонтированы отражатели, и глаза загорались медленно при приближении и также медленно угасали за спиной. Нигде не было ни номеров, ни указателей, ни надписей — только посвященный мог что-нибудь найти в этих мертвых коридорах.
И еще — нигде не было даже намека на двери.
— Слушай, Айк, — негромко сказал Роберт, поглядывая по сторонам. — Мне сейчас кажется, что наш дорогой папаша спятил гораздо раньше, чем попал в психлечебницу. Еще когда он строил всю эту чертову кадильницу…
— Ты все упрощаешь, братец, — так же негромко ответил Дуайт, — Отец был деловым человеком. За этими средневековыми чертями — великолепные лаборатории с новейшей аппаратурой. Там рождались такие малютки, перед которыми сам дьявол снял бы шляпу. Крошечная ампула могла бы в течение часа стерилизовать целый континент. Остались бы города, поля, заводы, шахты, леса, даже животные, — все, кроме человека. Ни одного человека на всем континенте, представляешь? А все остальное — целехонькое. Ни огня, ни бомб, ни взрывов — одна крошечная ампула, привязанная к хвосту паршивого щенка, которого "забывает" на берегу рассеянный турист. Вот это — настоящий размах, вот это власть! Власть над миром.
Дуайта словно подменили. Что-то от идолов на стенах появилось в нем: в мертвенном свете еще длиннее стал крючковатый нос, синим стало высохшее лицо.
— Ты скажешь — к чему этот цирк с лабиринтами, с темнотой, со светящимися глазами вот этих симпатичных уродов? Я повторяю — отец был деловым человеком, но он был и романтиком, художником, знатоком человеческой натуры. Он строил не только секретный Биоцентр, где должно было родиться самое действенное в мире оружие. Он строил храм — храм Силы, коварной, невидимой, беспощадной…
— Храм — хмыкнул Роберт. — Сила… Вся эта сила передохла через час после хорошенькой дозы этой… как ее… ну, после этой русской сыворотки. И папаша остался на мели со всеми своим загробным романтизмом. Только вот эти черти и остались…
— Мистер Роберт, мистер Дуайт, мы пришли.
Этот коридор ничем не отличался от других. Десятиметровый параллелепипед синего света, женщина, стоящая у стены, "полтора Смита" напротив, и два черных телохранителя по обеим сторонам.
А на стене — очередная химера. Что-то искаженное до неузнаваемости.
Эти три фигуры, оплетенные змеями…
"Лаокоон"…
Древний миф Эллады…
До сих пор в Ватикане стоит он, в свой последний миг превращенный в мрамор родосскими ваятелями — прорицатель, восставший против воли богов, и бесконечно его предсмертное усилие, которым пытается он сорвать змеиные кольца с безвинно гибнущих сыновей.
Но настенная фреска не повторяла скульптуру. Что-то сместилось в ее композиции. Безвестный художник намеренными, едва заметными отклонениями нарушил гармонию — из подобия выросло отрицание.
Не осталось мощи в порыве Лаокоона: напряжение борьбы превратилось в бессильную судорогу смерти. Не боль и не страдание духа, побежденного, но не покорившегося, жило на лице: животный ужас исказил черты. Уже не борец погибал на фреске — в могучих змеиных кольцах корчилась жалкая жертва, недостойная жалости.
А змеи были прекрасны. Изгибы их черных полированных тел, грация всепобеждающей силы, торжество беспощадного рока над жалкой жизнью человеческой — с какой мстительной страстностью, патологической достоверностью было выписано все это.
И последняя мрачная шутка — у победившей змеи было человеческое лицо, и оно было очень схоже с лицом Дуайта.
— Великолепно, — промолвил Роберт, разглядывая фреску. — Впечатляет. Особенно портрет папаши. Очень похож. Правда, Айк?
Дуайт промолчал. Он снова был бесстрастен и сух. Женщина подошла к стене, коснулась каких-то видимых только ей выступов. Глаза человеко-змеи засветились.
— Мистер Солсбери, мы пришли.
— Вижу, — гулко прогремел под сводами голос. — Вы свободны, Джой. Мне надо побеседовать с дорогими гостями наедине. Кстати, эта два черных молодых человека свободны тоже…
— Позвольте! — Дуайт протестующе поднял руку.
— Это условие, мистер Дуайт. В зону по вашему же приказу вход посторонним воспрещен.
— Но это же… — начал Роберт.
— Я знаю, мистер Роберт. Это и есть посторонние. К тому же здесь нет никого, кроме меня, и вам, следовательно, ничего не угрожает.
В последних словах сквозила уже открытая насмешка, и Дуайт хмуро кивнул охранникам.
Световой параллелепипед раздвоился — половина осталась на месте, с Робертом и Дуайтом в центре, а вторая бесшумно заскользила в глубь коридора за молчаливыми телохранителями и Джой, и погасла за поворотом.
Они остались одни, наедине с мрачной картиной, лицом к лицу с издевательски живым подобием покойного Смита-старшего.
— Прошу в лифт.
Оба невольно вздрогнули, потому что голос прозвучал за спиной.
Вместо замшелой каменной кладки там теперь зиял вход в полуосвещенную кабину.
В кабине никого не было.
Створки захлопнулись, и лифт заскользил вниз, через несколько секунд замер, потом пополз куда-то вправо.
— Мне это не нравится, — сообщил Роберт.
— Мне тоже.