Вечные следы
Шрифт:
Так престарелый Штейнгель и тоже седой Пущин, которому шел тогда шестой десяток, с юным пылом воспринимали вести с Амура и далекого, но родного их сердцам полуострова на самом краю России.
Этого, однако, мало. 16 июня в Томске сидел с гусиным пером в руке Гавриил Батеньков, бывший воспитанник «военно-сиротского отделения» в Тобольске, инженер и поэт, узник равелинов, двадцать лет не видевший солнца. Он писал Пущину:
«…Летят, летят на крылах ветряных…»
Или:
«…Плывут, плывут, плывут…»
Кому посвящены эти строки? Лебедям, стаям иных птиц? Нет, Батеньков пишет о движении шилкинской флотилии к устью Амура!
Пущин, сорвав печать с письма Батенькова от 22 августа, прочел:
«Аргонавты совершили свое странствование благополучно и овладели Колхидою… Жду от Свербеича [4] обстоятельной реляции, а сам не берусь анализировать сего Агамемноновского или по крайней мере Пизарровского дела в XIX веке. Это потому, что я довольно пристрастен, по званию не имеющего чина поэта (разумеется, на Геликоне), как к геройству, так и лично к герою. Пошлая проза ничего не выразит, а все же браво!»
4
Речь идет о Н. Д. Свербееве, чиновнике особых поручений при Н. Н. Муравьеве.
Так подслеповатый, почти глухой старик, сидя в Томске, выражал свои чувства в письме к другу и соратнику. Воспитание чувств — большое дело. Неравнодушие, горение Батенькова не случайны, как не случаен и пыл Штейнгеля.
Батеньков вспоминал, что первое, о чем он сам прочел ребенком, было описание Трафальгарской битвы. Работая в Сибири еще при Сперанском, инженер искал пути вокруг Байкала, сделал план топографической съемки Сибири, изучал границу с Китаем, решил задачу прокладки путей к Тихому океану. В кругу декабристов Батеньков предлагал во время восстания превратить ненавистную Петропавловскую крепость в твердыню революции, «поместив в ней городскую стражу и городской совет…». Храбрец, пятнадцать раз раненный в наполеоновскую войну, чудом оставшийся в живых, старик жил в 1854 году за Томском в лесном доме, разводя цветы. Но и тогда не остался равнодушным к судьбам родины.
Те же чувства владели и Сергеем Волконским в Иркутске. Через двадцать дней после того, как Батеньков отослал свое первое письмо в Ялуторовск, на берегу Ангары было написано новое послание Пущину. Таинственный вестник не замедлил доставить и это письмо.
«Ты желаешь знать, что происходит у нас на Востоке; плавание началось 17 мая… плавание и сношение с туземцами благополучное. Дай бог полного успеха предприятию, великого последствиями…» — писал бывший смертник и нерчинский каторжанин.
В конце августа от Волконского пришло новое письмо на имя Матрены Мешалкиной. Нам это имя ничего не говорит, но почему-то жившей в Ялуторовске Мешалкиной сообщалось:
«…Подробно положительно о совершившемся столь удачно плавании не имею достопримечательных сведений, многие возвратились мимоездом и видел их мельком. Но дело велико последствиями…»
Все дело в том, что Матреной Мешалкиной был… сам Пущин.
Декабристам при пересылке писем не раз приходилось прибегать к таким ухищрениям. Матрена Михайловна Мешалкина была прислугой в доме Пущина, и нередко письма шли на ее имя — в том случае, если люди, передававшие их, считались не вполне надежными. Обилие писем к Пущину в 1854 году заставляло его принимать меры предосторожности.
В сентябре в Ялуторовск снова пришло послание из Иркутска. Два моряка из эскадры адмирала Путятина — Савич и Крюднер, остановясь в Ялуторовске, заглянули к Пущину. Вот отрывок из письма Сергея Волконского:
«…Разговор об итоге Амурской экспедиции, о снаряжении и видах новой экспедиции по Амуру, подробные итоги и предположения плавания Путятина и все, что относится до нашей рекодорожной — от устьев Амура до Императорской гавани, — так занимательно, что взял с них слово, чтобы известный стратегический пункт Ялуторовска не миновали и хоть несколько часов у тебя и у вас отдохнули и потешили своими рассказами…»
Итак, Пущин видел участников похода Путятина, беседовал с героем обороны Камчатки (о Максутове подробнее мы скажем ниже). В «стратегический пункт» в Ялуторовске летели не только письма, но и приходили свидетели и участники русских дел на Дальнем Востоке.
Матрену Мешалкину вновь извещает из Иркутска Сергей Трубецкой.
«…Новостей много, — восклицает он. — Генерал приехал, донесение о Амурской экспедиции принято в Питере отлично, награждены Корсаков, Казакевич, Невельской — следующими чинами велено представить всех участвующих, нижним чинам дано по три рубля серебром на человека, дозволено генералу ехать в Петербург и тогда, вероятно, получит награждение — когда поедут неизвестно, поедет ли крестник с ним — неизвестно, но им очень довольны по данному ему поручению — и представили к чину…»
Крестник — не кто иной, как сын Сергея Волконского, Михаил. В то время он находился под начальством губернатора Муравьева. Крестный сын А. Пущина ездил осматривать, поселения на реке Мае и делать обследования тракта от Якутска до порта Аян на Охотском море. В августе Муравьев послал его на Амур для предварительных работ по устройству первых крестьянских поселений вдоль течения великой реки.
Король гавайский оказался прав. Англо-французская эскадра нагрянула на Петропавловск. Завойко и Муравьев успели укрепить столицу Камчатки. Пущин и об этом знал, сидя в Ялуторовске.
Молодой Якушкин, сын соратника Пущина, служивший у Муравьева в Иркутске, писал в Ялуторовск, что Муравьев послал на Камчатку из Аяна триста казаков, снял с разоруженной путятинской «Паллады» часть пушек и отправил их Завойко, а ему предписал выстроить шесть батарей возле Петропавловска и одну — у входа в Авачинскую губу. 18 августа 1854 года эскадра союзников на рассвете начала военные действия. Два фрегата, два корвета, бриг и пароход показались в море, грозя Петропавловску жерлами почти 200 орудий. Силы были далеко не равные: на русских батареях стояло всего 45 орудий, 22 пушки на фрегате «Аврора» и 5 коротких пушек на «Диане». На русских батареях собрались защитники: линейные солдаты, казаки, крестьяне, чиновники, камчадалы, служащие Российско-Американской компании, зверобои. Здесь был и начальник батареи № 2 Максутов.
20 августа, в 9 часов утра, завязалось жаркое сражение на Первой и Четвертой батареях; Максутов стойко оборонял Вторую. Союзникам удалось взять батарею № 4. На четвертый день неприятель снова пошел в наступление, но после ожесточенного боя потерпел поражение. Камчатские патриоты потеряли 85 убитыми, зато десант союзников был взят в штыки горстью храбрецов и низвергнут в море с высокой Никольской горы. Пущин с волнением читал описание этих дней в письме Якушкина:
«…Десант устремился на нашу третью батарею, с которой громили его ядрами, он дрогнул. В это самое время случайно упавшая бомба с неприятельного фрегата лопнула посреди уже сгущенной толпы. Весь десант обратился в бегство, преследуемый нашими. Потом и вся эскадра удалилась, остановившись в море в виду города, но вне выстрелов с наших батарей, на ней много было повреждено, и в продолжение трех дней ей необходимо было чиниться… С 23-го на 24-е, опять утром, неприятель, оставив в море три судна и на них только по 10 человек экипажа, с остальными судами приблизился к нашим батареям направо от города, две из них были устроены на самом берегу, а третья на высоте, в некотором отдалении. Первые, несмотря на беспримерную храбрость офицеров и нижних чинов, ядрами и бомбами с неприятельских фрегатов были приведены в бездействие. Гребные суда в большем числе, нежели 20-го, пристали к берегу и высадили десант. Неприятельская колонна, состоявшая из 600 человек, направилась к городу. Максутов повернул свои орудия против неприятельской колонны и картечными выстрелами привел ее в совершенный беспорядок. Толпа пустилась бежать от батареи, ее поражавшей, в гору; взобравшись на гребень, окаймляющий тут море, она была встречена Завойкой и его малочисленным отрядом, с которым он бросился на нее в штыки. В этот раз неприятель потерпел полное поражение, бегущие бросались с крутого берега в море и тут же погибали. Некоторые гребные суда, слишком нагруженные ранеными беглецами, также не могли спастись, от погибели… Того же 24-го числа неприятельская эскадра удалилась от наших берегов и направилась, как полагают, к Сандвичевым островам…»
Приезд Максутова в Тобольск и Ялуторовск, посещение Пущина не могли не взбудоражить поселенцев тобольских городков. (В 1854 году в Ялуторовске, кроме Пущина и старого Якушкина, жили Матвей Муравьев-Апостол и Евгений Оболенский, в Туринске — Николай Басаргин, в Тобольске — Флегонт Башмаков, лекарь Вольф.) Декабристы-ялуторовцы, без сомнения, видели Максутова в гостях у Пущина. Письменные сведения о боях на камчатском берегу были оживлены рассказами защитника Камчатки.
Не кто иной, как Максутов, открыл сражение. Он видел, как командир Четвертой батареи Попов меткой картечью уложил на месте адмирала Дэвиса Прайса, стоявшего на палубе парохода «Вираго». (Англичане потом распустили слух, что их адмирал покончил с собой.) 20 августа союзники старались поджечь пушечным огнем соломенные кровли города, высаживали на берег отряд, но десант был обращен в бегство сидевшими в засаде матросами и отличными стрелками-камчадалами. К вечеру были потоплены две лодки с англо-французским десантом.