Чтение онлайн

— Балдуин ведь собирался стать зятем царя Болгарии, — сказал я.

— Собирался, да не собрался, — пренебрежительно произнес венецианец. — Мы теперь воюем с болгарами. Они — безбожники!

Сомневаюсь, что Иван Асень отрекся от бога. Скорее, от Папы Римского. Зачем ему, теперь такому могущественному правителю, зависимость от мошенника или психически больного человека, утверждающего, что является заместителем бога на земле?!

Пока шли по проливу Босфор, мои пацаны с интересом рассматривали Константинополь. Даже с большим, чем пялились на Киев и Чернигов. Хоть и видели столицы княжеств впервые, но то были свои города, а сейчас перед ними был чужеземный. Я тоже так смотрел, когда впервые оказался здесь. Отсюда и для меня тогда началась «заграница». Вскоре убедился, что заграницей живут такие же люди, ничем не лучше. Тогда оба берега соединяли два моста, зато от крепостных стен и башен остались лишь фрагменты. Нынешний вид мне больше нравился.

В Дарданеллах пошлину собирали никейцы. Северный берег еще был латинским, точнее, венецианским, но пролив контролировали военно-морские силы Иоанна Ватацеса. Сорокавесельная галера с длинным тараном, покрашенным в черный цвет, золочеными мачтами и уложенными параллельно куршее реями со свернутыми парусами, красным шатром на кормовой площадке и отрядом лучников на носовой. Они приблизились к нам, следуя встречным курсом, потом развернулись буквально на месте и, быстро убрав весла левого борта, прижались к нашему правому. С кормы галеры были переброшен на шхуну широкий трап без ограждения, по которому перешли к нам четверо солдат в одинаковых куполообразных металлических шлемах, кожаных доспехах, коротких, по пояс, с круглыми щитами, на которых на красном поле нарисован золотой крест и написаны инициалы иудейского экстрасенса, распятого на нем за то, что решил стать основателем новой религии. Следом перешел офицер без головного убора и доспехов, в ярко-зеленой рубахе с золотой каймой, темно-красных портах, пурпурной тунике и кожаных сандалиях, ремешки которых были вышиты разноцветными шелковыми нитками в виде цветков. Поверх туники ремень с нашитыми на кожу золотыми ромбиками, к которому справа прицеплены ножны, обтянутые красным бархатом, в которых хранился кинжал с позолоченным перекрестием и рукояткой из красного дерева, в навершие которой вставлен красный камень, скорее всего, яшма. Было ему лет двадцать, волосы черные и курчавые, нос с горбинкой, глаза карие, усы и борода коротенькие и тоже курчавые. Скорее всего, молодой отпрыск какого-нибудь богатого греческого рода. Родители пристроили на теплое и неопасное место службы.

— Кто такие, куда и зачем следуете? — спросил он на греческом, пытаясь смотреть на меня свысока, что при его физическом, не говоря уже об интеллектуальном, среднем по меркам этой эпохи росте было затруднительно.

— Паломники из Черниговского княжества, плывем в Иерусалим, — ответил я.

— Не латиняне? — уточнил офицер.

Поскольку, как я догадался, с географией он не дружит, сказал:

— Союзники царя Ивана Асеня.

Судя по тому, как перестал задирать нос, в политике сборщик подати разбирался чуть лучше. Враги латинян — друзья никейцев.

— Что везете? — задал он последний вопрос.

— Ничего, кроме нашей веры, — ответил я, не уточняя, во что верим, и протянул ему плату за проход по проливу.

Эта фраза — или деньги? — произвела впечатление на ромея. Он взял золотые монеты и милостиво разрешил:

— Плывите.

Если бы я был настоящим князем Путивльским, сейчас бы сплюнул, чтобы избавиться от горечи при мысли, что ради таких уродов рисковал жизнью, защищая Константинополь.

На большей части Эгейского моря пираты исчезли. Никейцы и византийцы позаботились об этом. В этом вопросе их интересы совпадали, не смотря на ненависть друг к другу. Только в южной его части, возле островов Южные Спорады, к нам рванулись два рыбацких баркаса, заполненные отчаянными парнями. Стоило мне повернуть шхуну в их сторону, парни сразу передумали быть отчаянными, легли на обратный курс и с еще большей резвостью погребли к маленькому острову, поросшему кустами и низкими деревьями.

К африканскому берегу мы вышли немного восточнее того места, где захватили зерновоз. Опять легли в дрейф, поджидая добычу. Отдыхали не долго. Ближе к вечеру со стороны Мерса-Матруха появилась большая торговая галера с веслами в два яруса, не менее сорока с каждого борта, и двумя мачтами, на которых подняты латинские темно-синие паруса. Кстати, латинскими такие паруса назвали норманны, когда добрались до Средиземного моря и впервые увидели их. Сами норманны предпочитали прямые паруса. В итоге косые паруса, придуманные еще финикийцами, если не раньше, стали латинскими. Галера шла по ветру, который был балла три. Побоявшись, что при таком слабом ветре не догоним ее, я приказал поднимать паруса до того, как она оказалась с подветренного борта. Понадеялся, что поздно заметят нас. Нападения со стороны открытого моря обычно не ждут. На этот раз капитан оказался профессионалом высокого класса. Другому такое большое и быстроходное судно и не доверили бы. Шхуну заметили через несколько минут после того, как мы подняли паруса. Галера развернулась, убрала паруса и пошла против ветра с еще большей скоростью. Я гнался за ней с час, надеясь, что гребцы взбунтуются. Увы, они гребли без сбоев и очень быстро. Дистанция между судами за этот час увеличилась мили на три-четыре. После этого я повернул шхуну на обратный курс и на приличном удалении от берега опять лег в дрейф.

Галера не появилась на следующий день. Может быть, пережидает в Мерса-Матрухе, а может, попробует проскочить ночью. Предыдущая ночь была безветренной. Что парусники смерть, то галере в радость. Ночью я выставил наблюдение, но никого не заметили.

Только утром из «вороньего гнезда» донеслось:

— Вижу судно!

Это была другая галера, с одной мачтой, на которой был поднят полосатый, серо-желтый латинский парус, и четырнадцатью веслами с каждого борта, и шла она со стороны Александрии. С утра задул бриз, довольно свежий. Он гнал остывший над морем воздух на разогретую солнцем сушу. Нам такой ветер был попутным. Я рассчитал угол упреждения и, как только галера вышла в заданную точку, приказал поднимать паруса. Шхуна легко набрала ход, благодаря попутному ветру и парусам, установленным «бабочкой». На галере заметили нас не сразу, но среагировали моментально — повернули в сторону берега. Скорость у них была выше, зато некуда отступать. Впереди высокий пустынный берег с неширокой полоской песчаного пляжа. Я не сразу понял задумку капитана. Она была проста. Галера с полного хода выскочила носом на берег. С бака был спущен трап, по которому экипаж, унося ценные вещи, удрал от нас. Цепочка людей с тюками и узлами потянулась по склону вверх. Они постоянно оглядывались. Передний, в зеленой чалме и длинном сером одеянии с широкими рукавами, остановился, поднявшись по склону и что-то прокричал в наш адрес, помахав кулаком. Наверное, как моряк моряку, пожелал местный вариант семи футов под килем.

Метрах в ста от берега я приказал убрать паруса и лечь в дрейф. На шлюпке добрались до берега, а потом поднялись по трапу. Я взял с собой обоих отпрысков. Пусть посмотрят и понюхают, чем пахнет поражение в бою. Трап бал длинный и тонкий. Даже когда поднимался один человек, доски прогибались, пружиня. Поскольку ограждения отсутствовало, требовался навык, чтобы без происшествий подняться на борт галеры. Я не упал. Мои сыновья по малолетству не постеснялись передвигаться на четвереньках, а вот Олфер Нездинич, которая я взял на этот раз своим заместителем вместо Мончука, решил показать удаль и плюхнулся в воду. Упал на мелководье, но брызг поднял целый фонтан. Остальные дружинники, приплывшие на шлюпке, громко посмеялись и последовали примеру моих наследников.

Вонь на галере была меньше, чем на тех, которые попадались раньше. Наверное, потому, что меньшего размера. На баке лежал якорь — большой светлый камень, округлый, отшлифованный водой, с дыркой в центре, через которую был привязан канат. Куршея уже, чем на больших галерах, и ограждение только с левого борта — деревянные столбики, соединенные леером. Над головами гребцом не было палубы, только навес из холста. Банки под углом к борту, на каждой по два человека. Все голые и грязные. У многих волосы и борода длинные, но не у всех. По большей части это были европейцы. Мои сыновья, морщась от вони, с удивлением пялились на них. Увидев, что мы тоже европейцы, гребцы заорали от счастья на разных языках.

Я поднял руку, призывая к тишине, и произнес:

— Как только придем в порт Андравида, все будете отпущены на свободу. Там вас и раскуем, сейчас нет времени. Так что погребите от души в последний раз!

Они опять заорали от счастья. Когда ор немного стих, я услышал, что меня зовут:

— Князь, князь!

В грязном рабе не сразу узнал когда-то бравого брабантского рыцаря Бодуэна де Рине. Судя по красным отметинам от бича на спине, морская профессия давалась ему с трудом.

— Как ты здесь оказался, Бодуэн?! — удивился я.

— В плен попал под Яффой. Царь Иван не стал продлевать контракт. Пришли в Константинополь, а там купцы из Яффы предложили хорошие условия. Мы и согласились. В итоге восемь человек сидят здесь, а остальные лежат в песке, — криво усмехаясь, рассказал он.

— Лучше продавать душу дьяволу, чем купцу, — дал ему совет на будущее.

Он посмеялся, но больше из лести.

— Раскуйте его, — приказал я и пошел дальше осматривать галеру.

В кормовой части лежал груз — хлопок в тюках. Не самая лучшая добыча, но с паршивого сарацина хоть хлопка клок. Мне он пригодится для изготовление стеганок. Одетая под кольчугу, стеганка намного усиливает ее защитные свойства, особенно против стрел и ударов булавами. Запасов еды и воды на галере должно хватить на неделю. Я пересадил на нее десять человек, чтобы работали с парусом, рулили и задавали барабаном ритм гребцам. Бодуэна де Рине забрал на шхуну. Там его отмыли, одели в чистое, накормили и напоили.

— Думал, уже не выкарабкаюсь, умру на галере, — произнес он, глядя посоловевшими от вина и еды глазами. — Я теперь твой должник. Если хочешь, стану твоим вассалом.

— Могу взять, да только феода не дам. У меня дружина вся наемная, круглый год на службе или тренируется. Дисциплина строгая. За невыполнение приказа в бою или самовольство повешу. В обмен получают от меня оружие, доспехи, коня, денежное и продуктовое довольствие и часть военной добычи. К тому же, молиться придется по ромейскому обряду, — перечислил я, чтобы отбить у рыцаря охоту проситься ко мне на службу.