Чтение онлайн

Правда, перед этим полку, который с таким трудом подняли из руин Долинский с Шимкевичем, предстояло пройти через настоящий ад, на этот раз уже не на польской, а на белорусской земле. Весь фрагмент карты между Вилейкой, Молодечно, Крево и озером Нарочь Владимир, наверное, и сейчас смог бы воспроизвести по памяти. Бесконечные форсирования лесных речушек по горло в воде, рассветные атаки под холодным сентябрьским дождем, убийственный встречный огонь… и все это ради того, чтобы через неделю-две снова кружить по тем же местам, то настигая германцев, то уходя от них. И еще помнился дым. Дым, евший глаза, застилавший все вокруг. Германцы, отступая даже на небольшое расстояние, педантично жгли деревни и села, а жителей не забывали эшелонами вывозить в фатерлянд.

В октябре 1915-го попытки как-то вышибить, выдавить – какой еще глагол подобрать? – противника из Белоруссии прекратились. Выдохлись обе стороны. И стали зарываться в землю. Протянули многоверстовые линии окопов и ходов сообщения, оплели их колючкой. Владимир на германской стороне сам не был, но из рассказов командира полковых разведчиков, полуседого в свои тридцать лет поручика Мессе, знал, что немцы обустроились на своей стороне словно навеки. Понастроили бетонных дотов – это бы ладно, так ведь даже лазареты и полевые кухни у них бетонные! Возвели каменные мосты через реку, электростанции, протянули к фронту железные дороги. И самое грустное: если год назад, в пятнадцатом, ни у кого не было сомнений в том, что все это временно, что немцы уберутся к себе, то сейчас не только солдаты, но и многие офицеры уже не бурчали себе под нос, а вслух и возмущенно говорили:

– За что воюем?

А действительно, за что? Поди объясни нижнему чину, ради чего он сидит в глубокой яме недалеко от местечка Крево, тогда как его родная Рязань Бог знает где. Был бы это настоящий, довоенной закалки солдат, который за свою полковую семью глотку был готов любому порвать – тем молодцам ничего объяснять не надо было… Так таких солдат всех закопали еще в четырнадцатом. Под знамена шли уже ратники второго разряда, крестьяне от сохи, которым армия, война – не почетная обязанность, не гордость, а бедствие, крах всей прежней нормальной жизни. Начали надевать шинели и те, кого раньше вовсе не призывали – девятнадцати-, двадцатилетние…

Да и офицеры пошли совсем уж не те, что в начале войны. Кадровых, как Шимкевич и Долинский, оставалось по пять-десять человек на полк, большинство повыбило. А в основном – выпускники ускоренных курсов и школ прапорщиков. Три месяца, и вперед, за веру, царя и Отечество. От офицеров в них только погоны на плечах. Многие не то, что держать себя в обществе – писать грамотно и то не умели. Появилась дурацкая, но, в общем-то, справедливая поговорка: «Курица не птица, прапорщик – не офицер». Как нижний чин станет уважать такого?

– Пришли. – Голос Долинского вывел Владимира из невеселой задумчивости. – Разрешите войти, господин полковник?

Комполка сидел в уютной, отлично обставленной штабной землянке. Ковры на полу и стенах, изящная мебель, даже граммофон, богатый иконостас в углу – и не скажешь, что хозяин этого жилища обитает на фронте. Офицеры доложились по форме, но Коломейцев в ответ только кивнул и сразу перешел к делу.

– Вот зачем я пригласил вас, господа. Из штадива мне сообщили, что завтра в наш полк ожидается визит кого бы вы думали?.. – Комполка выдержал игривую паузу, но офицеры молчали, и он продолжил:

– Самого командарма. Сами понимаете, начальствующие лица такого уровня гости у нас нечастые. И принять их нужно по высшему, так сказать, разряду.

– Я не вполне понимаю, господин полковник, – начал было Шимкевич, почувствовав, как Долинский недоуменно дернул плечом.

– Не понимаете? Я вам что, лично все растолковывать должен? – Комполка повысил голос, на его круглом, самодовольном лице зло вздыбились бровки. Выглядел он очень комично. – Ваши роты, господа, должны будут произвести демонстрационную атаку на германские позиции. Красивую, в полный рост, как полагается. А командарм будет наблюдать за ней. Проведет, так сказать, инспекцию. Что непонятного?

Штабс-капитаны молча переглянулись. В уставах не сказано, что офицеры после получения приказания могут молча переглянуться, но в этом случае движение получилось непроизвольным у обоих. Первым справился с ошеломлением Владимир.

– Но, господин полковник… Боевые участки наших рот приходятся на сильно укрепленную позицию обороны противника. Чистое поле, в котором расположено десять бетонных дотов! А перед ними – пятнадцать рядов наэлектризованной колючки… Атаковать такие укрепления в лоб – это значит бессмысленно погубить роту.

– Че-пу-ха, – безапелляционным тоном оборвал полковник. Наверняка таким же тоном он осаживал какого-нибудь зарвавшегося слушателя своей юридической академии. – По-вашему, безвылазно сидеть годами в окопах, ничего не предпринимая, – это более осмысленно? Командарм пожелает увидеть бодрые, активные войска, рвущиеся в бой. Войска, которые сметут на своем пути любые доты! А вы что предлагаете? Показать ему одуревших от скуки босых людей, которые уже забыли, как заряжать винтовку?

– Господин полковник, – чувствуя, как внутри него начинает подниматься что-то очень опасное, сжатым голосом проговорил Шимкевич, – эти, как вы выражаетесь, одуревшие от скуки люди держат на себе всю оборону в течение года. Без их героических усилий фронт сейчас проходил бы где-нибудь в лучшем случае под Смоленском. И бросать их сотнями на германские пулеметы и проволоку только потому, что командарму нужно показать активность, я не позволю!

По мере того, как Шимкевич произносил эти фразы, лицо Коломейцева становилось все более и более красным.

– Что-с?.. – наконец выговорил он свистящим шепотом. – Что вы изволили заявить только что, господин штабс-капитан?!

– Я сказал, что никогда не отдам такого приказа своей роте, – с ненавистью глядя на Коломейцева, негромко повторил Шимкевич.

В землянке повисла короткая пауза.

– Молчать! Мальчишка! – внезапно выкрикнул полковник глянцево-басовитым голосом и от души стукнул маленьким кулачком по столешнице, покрытой красной скатертью с бахромой. – Вы недостойны высокого звания русского офицера, штабс-капитан! Вы не просто трус, вы еще и не выполняющий приказы начальства трус!

Кровь бросилась Шимкевичу в голову. Он шагнул вперед, решительно сбросив с рукава руку Долинского.

– Подожди, Паша. Обвинять в трусости офицера, раненого в бою, все ордена которого – с мечами, вам… – Владимир почувствовал, что еще немного, и эмоции захлестнут его с головой. Невероятным усилием воли он заставил себя сдержаться, сбросил руку с кобуры «парабеллума». – Вам, который отбудет здесь ценз и уедет в Петроград, в свою академию. Жалко, что в военное время дуэли запрещены, – бессвязно закончил он, чувствуя невероятную усталость.

Полковник почему-то был уже не перед ним, а в дальнем углу землянки. Его круглое лицо блестело от мелкого пота, а в глазах плескался страх.

– Разрешите идти? – вяло проговорил Владимир и, не дожидаясь реакции Коломейцева, вышел из землянки.

Долинский догнал его через минуту.

– Ты… ты… – Павел задыхался. – Ты хоть понимаешь, что ты сейчас натворил? Понимаешь ты это или нет?!

– Понимаю. – Шимкевич закурил, с наслаждением выдохнул в летнее небо облачко дыма и проследил за тем, как его понесло в сторону Крево. – Спас от ненужной гибели две с половиной сотни жизней.