Вечный Тук
Шрифт:
Небо озарилось белой вспышкой. Но на сей раз это была не просто зарница: через мгновение издалека донеслись глухие раскаты грома, наконец возвещающие приход грозы. Порыв свежего ветра взметнул волосы Винни, а где-то позади залаял деревенский пес.
Две тени выступили из тьмы. Тук притянул Винни к себе и крепко обнял, а Майлз сжал ее руку. Никто не произнес ни слова. Затем все четверо двинулись на цыпочках к тыльной стороне тюремного здания. Там находилось зарешеченное окно — слишком высокое, чтобы Винни могла заглянуть в него, а внутри виднелась слабо освещенная камера. Запрокинув голову, Винни вглядывалась в темную решетку, сквозь которую пробивался тускло-золотистый свет.
Уму и сердцу не страшна Решетка на окне… —вдруг вспомнились ей строки из старинного стихотворения. Они звучали в голове вновь и вновь, пока не превратились в какую-то бессмыслицу. Снова послышались раскаты грома. Гроза приближалась.
Майлз взобрался на ящик и стал поливать маслом оконную раму. Ветер донес до Винни густой, крепкий запах. Тук подал клещи, и Майлз стал поддевать гвозди, крепившие раму. Он и вправду знал свое дело. Винни дрожала, вцепившись в руку Джесса. Вот уже один гвоздь вынут. Вот и другой. Тук брал их, один за другим. Майлз потянул четвертый гвоздь, но тот заскрипел, и Майлз подлил еще немного масла.
Констебль у тюремного крыльца громко зевнул и начал насвистывать. Свист становился громче, и Майлз спрыгнул вниз. Шаги констебля послышались у камеры Мэй. Лязгнула дверная решетка. Затем шаги стали удаляться, свист постепенно стихал. Внутренняя дверь закрылась, и отблеск фонаря в окне исчез.
Майлз тут же снова влез на ящик и продолжил свою работу. Вот и восьмой, девятый, десятый… Винни старательно считала вынутые гвозди, а где-то за этим подсчетом в ее голове продолжало упорно звучать: «Уму и сердцу не страшна…»
Майлз вернул клещи отцу, ухватил оконную решетку, приготовившись ее выдернуть, и вдруг застыл. «Чего он ждет? — подумала Винни. — Почему не?..» И тут сверкнула молния, раздался удар грома. Майлз изо всех сил рванул решетку… но она не поддалась.
Гром утих. У Винни сжалось сердце. Что, если все напрасно? Что, если решетка так и не сдвинется с места? Что, если… Обернувшись, она снова увидела темный силуэт виселицы и содрогнулась.
Опять сверкнула молния, и бушующий небесный вихрь разразился жутким громовым раскатом. Майлз рванул раму. Та отскочила, и. Майлз, не отпуская прутьев решетки, свалился вместе с ней на землю. Дело сделано!
В образовавшемся проеме окна появились руки. Мэй! Показалась ее голова, но лица в темноте было не различить. Это окно… что, если оно слишком маленькое и Мэй не пролезет? Что, если… Но Мэй уже протиснула плечи. Она тихо вздохнула. Еще одна вспышка молнии на мгновение осветила ее лицо, и Винни заметила, как она сосредоточена: нижняя губа закушена, брови сдвинуты…
Теперь уже на ящике стоял Тук, помогая ей, подставляя плечо, а Майлз и Джесс по обе стороны от него протянули руки, приготовившись подхватить мать. Вот уже она и пролезла — взмахнув руками и оставив куски юбок на зазубренных краях досок, и вот они уже все в куче барахтаются на земле. Еще один раскат грома заглушил торжествующий смех Джесса. Мэй на свободе!
Винни радостно сжала дрожащие руки.
И тут первая капля дождя упала ей прямо на кончик носа. Тук встал и повернулся к ней. Хлынул дождь. Туки, один за другим, притягивали Винни к себе и целовали ее. И она целовала их в ответ — одного за другим. Что это на лице у Мэй, капли дождя? А у Тука? Или это слезы? Джесс подошел к ней последним. Крепко прижав ее к себе, он прошептал единственное слово: «Помни!»
А потом Майлз снова взобрался на ящик и поднял Винни. Ухватившись руками за край окна, она дожидалась вместе с ним. И когда грянул гром, разорвав небо грохотом, Винни скользнула внутрь и забралась на койку, целая и невредимая. Она взглянула вверх, в пустой проем окна, и увидела руки Майлза, державшего раму. Еще один раскат — и рама на месте. Винни ждала: станет ли Майлз заколачивать гвозди?
Дождь лил как из ведра, порывы ветра швыряли его струи туда-сюда в ночной тьме. Стрелы молний сверкали яркими вспышками, и маленькое здание тюрьмы сотрясалось от грома. Иссохшая земля жадно впитывала влагу. Винни и сама расслабилась, ощутив внезапно страшную усталость.
Но она продолжала ждать. Станет ли Майлз заколачивать гвозди? Наконец, встав на постели, Винни поднялась на цыпочки, ухватилась за оконную решетку и подтянулась, пытаясь выглянуть. Ливень хлестал ей в лицо, но при следующей вспышке молнии она все-таки глянула вниз. Двор был уже пуст. Но прежде чем успел прогреметь гром, в тот краткий миг, когда ветер и дождь стихли, ей показалось, что вдали, замирая, прозвенела короткая мелодия музыкальной шкатулки.
Глава 25
Первая неделя августа осталась далеко позади. И теперь, хотя до осени было еще несколько недель, уже казалось, что год начал закругляться и колесо опять повернулось, поначалу медленно, но все больше набирая ход в своем вечном, неизменном круговороте. Стоя у забора напротив неприступного дома, Винни уже слышала новые нотки в птичьих голосах. Целые стаи с гомоном взмывали в небо над лесом, затем садились, но лишь для того, чтобы миг спустя взлететь снова. За дорогой зацвел золотарник. А рано увядающий молочай раскрыл свои шершавые стручки, выставив напоказ уйму пушистых головок. И пока Винни разглядывала их, одна из пушинок поднялась под легким дуновением ветерка и тихо поплыла куда-то прочь, а другие выглядывали из коробочки, словно провожая ее взглядом.
Винни уселась на траве, поджав ноги. Прошло две недели с той грозовой ночи — ночи побега Мэй Тук. Мэй так и не нашли. Не осталось никаких следов — ни ее, ни Тука, ни Майлза или Джесса. Винни страшно этому радовалась. Но до чего же она устала! Это были очень-очень трудные две недели.
Сотни раз она возвращалась мысленно к той ночи, вспоминая, как констебль вошел в камеру, едва она успела устроиться на койке; как он опустил ставень окна, чтобы дождь не лил внутрь; как он потом стоял над ней, а она горбилась под одеялом, тяжело дыша и пытаясь выглядеть как можно крупнее; как он ушел наконец и больше не возвращался до самого утра.
Но заснуть Винни так и не посмела: она боялась, что сбросит во сне одеяло и обман обнаружится. Она лежала не смыкая глаз, и сердце ее колотилось как сумасшедшее. Никогда не забыть ей стук дождя о тюремную крышу, влажный запах леса, тьму, укрывшую их; не забыть, как трудно было сдержать кашель. У Винни запершило в горле сразу же, как только она поняла, что кашлять сейчас нельзя, и долгие часы она пыталась с этим справиться. И никогда она не забудет мерный скрип, доносившийся снаружи, — до самого утра она гадала, что бы это могло быть, и лишь по дороге домой увидела, как раскачивается на ветру виселица.
До сих пор ее бросает в дрожь, когда она вспоминает лицо констебля, обнаружившего ее в камере. Вначале она услыхала шум у тюремного крыльца, затем до нее донесся запах свежего кофе. Винни села, застыв ох страха. Отворилась внутренняя дверь, отделявшая, как она только сейчас заметила, служебное помещение от камер, и в луче света появился констебль, несущий поднос с завтраком. Он весело насвистывал. Подойдя к решетке ее камеры, он заглянул внутрь… Свист замер у него на губах — словно бы у него закончился завод. Винни едва не хихикнула, но тут же ей опять стало не до смеха. Лицо констебля побагровело от гнева.