Вечный Жид
Шрифт:
— Зло можно, разумеется, сотворить, но тот, кто совершит это, первым пожнет его плоды…
— Опасная обывательская теория, Танович, — прихлебывая кофе с коньяком, возразил Первый. — Если человечество возьмет ее на вооружение, исчезнет само понятие прогресса. Ведь вы не станете спорить, если я буду утверждать, что войны всегда зло. Но кому неизвестно, что именно войны обеспечивают небывалый успех в развитии науки и техники. Разве не так?
«Ого, — сказал себе Танович. — Ученик наставляет учителя. Я вправе требовать у боссов прибавки к жалованью».
Вслух он сказал:
— Вы правы. Уповать на то, что свершивший зло от зла и погибнет, чистой воды идеализм. Хотел я посмотреть на того, кто вознамерился бы говорить в таком духе с евреями о нацистах.
— Некорректный аргумент, — поморщился Первый. — Не упоминайте, Танович, пресловутый еврейский вопрос в моем присутствии. Как вы знаете, память мне отшибло начисто, какое у меня образование, происхождение и воспитание, прошлое окружение и менталитет — тайна за семью печатями, о чем я, впрочем, не сожалею.
Есть определенный к а й ф в том, чтобы начать жизнь с чистого листа. Так сказать, tabula rasa. Как видите, у меня и на латынь зубы прорезаются…
Но стойкую аллергию ко всему, что так или иначе повязано с понятием е в р е й с т в а, я ощущаю интуитивно, может быть, даже генетически.
Или я по крови иудей, или предки мои натерпелись нещадно от жидов-комиссаров. Не знаю… Но меня рефлекторно тошнит, когда я слышу вопли об антижидовстве, земле обетованной, избранной богом расе, масонстве, тайном заговоре Сиона против России, о протоколах старых маразматов-маньяков, зоологической русофобии, сионистах-вейсманистах, о деле невинных жертвенных барашков-врачей и прочей туфте, извините, дорогой наставник.
Я не помню собственного имени, Танович, но вы меня убедили, что это и неважно для исполнения великой миссии, на которую обрекли или подвигли — не знаю — вашего покорного слугу.
Я, Первый, убью как собаку того Первого, который, как вы уже сказали, укрылся в лесу и будет трепетать там от страха в день и к с. Я могу его убить и там, где спрятался этот обреченный на казнь преступник — ведь я читаю газеты, Танович… Но ради Бога не говорите в моем присутствии о евреях и высосанных из их же собственных не слишком стерильных пальцев проблемах!
С последними словами террорист и будущий убийца дополнил чашку с кофе коньяком доверху и залпом выпил с шумом выдохнув воздух.
— Ради Бога, так ради Бога, — примирительным тоном сказал С. А. Танович. — Вопрос-то дерьмовый… Наложим на еврейскую тему т а б у. Я ведь тоже не сторонник непротивления злу насилием, да и вас толстовцем не назовешь.
«Не долго тебе пить «Камю» с бразильским кофе, — злорадно подумал Семен Аркадьевич. — Исполнишь миссию — и в конверт. Хеппи энда для тебя не предусмотрено, милый…»
О собственной судьбе Танович т а к, разумеется, не думал. Ценил себя, преподаватель научкома, и ценил весьма!
— Т а б у или попросту проявление такта к тому, что у меня в душе — неважно, — спокойно проговорил Первый. — Главное в том, что вы поняли меня, Танович. И вот только сейчас, в эту минуту я осознал вдруг, что и прежде мне доводилось убивать людей.
Семен Аркадьевич испугался. Хотя Танович и сам толком не знал, кто, извините, и з х у его подопечный, и с какого фу он сорвался, ему, тем не менее, категорически запрещалось вести с воспитанником любые разговоры, которые так или иначе могли навести Первого на раскрытие его таинственного и даже мистического, понимаешь, и н к о г н и т о.
А Первый неясно припомнил, рассмотрел на краешке осознаваемого мира, в дальней туманной дымке горизонта подсознания, вспыхивающего порой боевыми зарницами, примыслил вдруг, что ему всегда нравилось у б и в а т ь.
В мозгу Первого принялись отщелкиваться некие стоп-кадры. На них он явственно различил задушенного суслика в капкане, отрубленную голову петуха, острорылого подсвинка и торчащий под левой его лопаткой нож с узорной рукояткой.
Надвинулась из прошлого косматая рожа с глазами налитыми кровью, рожу сменила мертвая человеческая грудь с четырьмя следами от пуль пробивших ее, потом — отрезанная голова, которую держала чья-то рука, ухватив голову за волосы, и Первый не мог сообразить, его ли это рука, а может быть, он только наблюдает зловещую сцену со стороны.
«Откуда в памяти моей такое? — содрогнулся ученик С. А. Тановича. — Мне кажется, я ощущаю удовольствие от убийства, хотя не могу до конца увериться, что когда-то убивал сам… Не память ли это, доставшаяся мне от предков, среди которых были убийцы?
Иногда мне кажется, что мы не Homo sapiens’ы, мы, кровожадные звери, хищники, и стремимся убить ближнего на секунду быстрее, чем ближний сотворит это с тобой…
Когда убиваешь, то чувствуешь себя Богом! Но откуда эта мысль, как возникла в моем существе?
Но мне помнится… Да, помнится, что убивал я — или мои предки? — только грязных и отвратительных людишек, я с е п а р и р о в а л человеческую породу, отделял мирных овец от вонючих и драчливых козлов, ибо последних нельзя оставлять в живых, нельзя щадить тех, кто покушается на Вселенское Добро…»
Первый вздрогнул и подозрительно покосился на Тановича: не прочитал ли бывший преподаватель научного коммунизма его мысли.
«Те-те-те, — с ходу осадил потерявший память бег собственных рассуждений. — Кинь-ка р е в е р с, парень… Эка, куда тебя занесло! Тут из тебя демона зла, понимаешь, готовят, а ты о защите Вселенского Добра заговорил. Не стыкуется, Вася. Погоди… Василий? Так меня звали? Нет, это из поговорки «Вася, Петин брат…» Или наоборот: «Петя, Васин брат».
Он снова испытующе глянул на С. А. Тановича, но тот мыслей читать не умел и перемены во внутреннем мире подопечного не заметил.
— Не погулять ли нам по столице? — предложил психолог.
Он знал, что посещение многолюдных мест один из способов борьбы с синдромом о ж и д а н и я. Тем более, у боссов явная накладка, связанная с тем, что объект с в а л и л в отпуск и на вполне законном, так сказать, основании может не появиться 23 февраля у могилы Неизвестного солдата.
Впрочем, не его это, Тановича, ума дело. Хотя перемена цели террористического акта обрекает н а с м а р к у усилия Семена Аркадьевича.
«Готовили Первого для одной Великой Миссии, а выяснится, что возникла еще более Великая… Теперь уже Величайшая! Абсурд…»
Вслух он сказал:
— Какие будут пожелания, сударь? Едем проветриться или новые кассеты посмотрим?
— Можно и съездить… Дебильные в и д я ш к и с Беверли Хиллз мне в достаточной степени обрыдли… Но вы, Танович, не боитесь, что где-нибудь на Тверском бульваре я рвану на себе рубашку и истошным голосом заору: «Вяжите меня! Я рельс разворотил…»
Семен Аркадьевич пожал плечами.