Чтение онлайн

– Кто? Кто?!
– воскликнула Полина Свиридова, съедая преданными глазами Лахновского.

"Троцкий Лев Давыдович", - хотел было сказать Лахновский, но не сказал, удержался. "Зачем ей это знать?" - подумал он.

– И вот если этот человек станет во главе этого вновь созданного государства и, естественно, расставит повсюду своих людей, верных своих помощников, что ж тогда?

Полина моргала глазами, зрачки ее горели, щеки вздулись от внутреннего жара.

– Ты, ты будешь тогда... тайным советником, министром!
– прошептала она. И неожиданно глаза ее переполнились слезами.
– И ты меня оставишь, забудешь...

– Ах, боже мой!
– Лахновский скривился, как от зубной боли.
– Я о серьезнейших вещах, а она... Я спрашиваю: что ж тогда?

– Не знаю, - мотнула Полина космами соломенных волос.
– Милый!

– Тогда под звон тех же лозунгов и призывов... под вой ультрареволюционной фразы... все так называемые завоевания семнадцатого года будут потихоньку похоронены! Россия незаметно станет на буржуазно-демократические рельсы. Ну, а там надо будет поглядеть, что с этой демократией делать.

Лахновский примолк, глянул на Полину, на ее вырывающуюся из одежды грудь, усмехнулся.

Полина ничего не поняла, приоткрыв рот, глядела на Лахновского. "Скажи ей сейчас: зарежься... или зарежь кого-нибудь, хотя бы мать родную, - ведь все сделает. В ней можно слепой фанатизм разжечь до предела", - отметил Лахновский.

– Но это, так сказать, один путь борьбы с революцией семнадцатого года, вслух произнес он.
– Парламентский, что ли.

– А... другой?
– все так же дыша тяжело и жарко, спросила Свиридова.

– Другой более примитивный, хотя, может быть, более скорый. С помощью обыкновенной грубой силы.

– Где ж ее, силу, взять?

– Я ж говорил - Россия одна в окружении цивилизованных стран с их мощной индустрией, с могучими армиями. А в России что сейчас? Не выпускается ни одного танка, ни одного самолета или, скажем, артиллерийского орудия, военного корабля. Армия маломощна и беспомощна, кроме царских трехлинеек, у нее ничего нет. Большинство угольных шахт затоплено, электричества - кот наплакал... И мы будем мешать всеми силами, насколько у нас их хватит, мешать возрождению и строительству заводов, электростанций, шахт, созданию армии, будем дискредитировать, а где можно - истреблять ленинских фанатиков, преданных его идеям, будем...

– Зачем?
– прохрипела вдруг Полина.

– Что зачем?
– не понял Лахновский.

– Мешать... и истреблять. Это все равно так постепенно и долго! Проще ведь и быстрее, если другие страны сейчас пойдут на Россию войной. Раз она беспомощна.

Лахновский с недоумением оглядел свою добровольную, пришедшуюся так кстати наложницу.

– Видишь ли, девочка... Это все на словах так просто и быстро. Съесть спелое яблоко можно в две минуты. Но ты подумай, сколько надо труда и времени, чтобы посадить семечко... ухаживать за деревцем, вырастить его, выходить, уберечь от заморозков, болезней и прочих опасностей. Даже коза или заяц могут кору обгрызть или, когда уж зацветет, град оббить. Потом, когда яблоко зреет, надо следить, чтобы ребятишки еще зеленым его не сорвали...

– Боже, как я буду сегодня любить тебя!
– в исступлении простонала Полина.

– Да, но с этим кончать скоро придется. Само собой это фруктовое дерево не вырастет и плод не созреет...

И вскоре Лахновский, оставив Полине значительную сумму денег, чтобы она могла на всякий случай сохранить за собой эту уютную и тихую квартиру, уехал в Москву, сказав на прощанье с улыбкой:

– А то куда мужчин водить будешь?

– Нет, нет!
– с искренним раскаяньем воскликнула Полина, давясь слезами. Я была гадкой... до встречи с тобой. Ты меня очистил, возродил! Буду ждать тебя, Арнольдик! Я еще молода... И всегда буду моложе тебя на целых тридцать лет. Разве этого мало для тебя?

– Не мало, - еще раз улыбнулся он.
– Но я жизнь принимаю во всех ее диалектических сложностях и противоречиях... Я оставляю тебе деньги на квартиру, чтобы, если понадобится, я мог снова нырнуть сюда, как в нору, и переждать... До возможной встречи, детка.

Но с Полиной Свиридовой Лахновский, ныне штандартенфюрер, то есть полковник германских войск СС, больше никогда не встречался, только изредка переписывался.

Жизнь Арнольда Михайловича Лахновского в последующие два десятка лет была пестрой и беспокойной.

Прибыв в Москву, он опять начал работать в аппарате Троцкого, на должности, как ее называли, курьера-организатора. Официально он числился каким-то консультантом, на деле же постоянно, каждый раз получая документы на новую фамилию, разъезжал но стране, изучал положение в местных партийных, советских организациях, присматривался к кадрам. Выполняя специальную инструкцию самого Троцкого, действовал очень осторожно: удалось устроить в партийный комитет, в советский или профсоюзный орган, в газету или журнал идейно близкого человека, хотя бы одного, - и то хорошо. Деньги, сколько бы их ни затрачивалось на командировку, уже оправдывались. "Тем более что денежки государственные", - ухмылялся про себя Лахновский.

"Мы разъедим партию изнутри, мы должны выполнить нашу роль раковой опухоли. Организм, пораженный раком, обречен на смерть", - любил повторять, как говорили Лахновскому, Лев Давыдович Троцкий. Сам Лахновский никогда таких слов от него не слышал, да и видел редко, мельком. Но он был целиком и полностью согласен с этими словами, считал их мудрыми, видел в них целую программу борьбы с большевизмом, которая неминуемо должна была привести к победе. Пристально наблюдая за деятельностью самого Троцкого, он отчетливо видел, что тот, не скупясь на громкие слова и лозунги, делает все, что в его силах, чтобы помешать "плану индустриализации" - тянет страну на путь сельскохозяйственного развития. "Масло вместо пушек - правильно!
– с тихой радостью и гордостью за "государственный" ум Троцкого думал Лахновский.
– Все великое в конце концов просто. От масла можно разжиреть, но революцию вашу вы им не защитите..."

В Москве Лахновский жил на Балчуге, в половине глухого старинного особняка, каждая комната которого походила на вокзал. Комнат, обставленных дряхлой старомодной мебелью, было три или четыре, а он один, такая квартира ему была не нужна, но ему дали на нее ордер. От поселился там, с удивлением обнаружив на другое утро, что по коридору, тоже похожему на вокзал, кто-то ходит. Он выглянул в коридор, увидел древнюю старуху с буклями, в засаленном халате.

– Вы... кто?
– спросил он, изумленный.

– Человек. Вероятнее всего, бывший человек, - проскрипела старуха.
– Это наш родовой особняк... все, что осталось от нашего состояния. Я живу в той половине, в комнате для прислуги. Я буду у вас уборщицей и кухаркой. В той половине тоже живет один партиец-холостяк. Белокопытов. Я готовила на одного, теперь буду на двоих. Деньги на питание оставляйте каждый месяц вот в этом ящике. Женщин можете сюда водить сколько угодно, только попросите их не визжать, я не выношу женского визга. По субботам я буду брать из ваших денег на бутылку водки. У Белокопытова я беру по вторникам. Завтрак на кухне.