Чтение онлайн

Так начнется новый день, который будет не легче, чем вчерашний.

– Ты знаешь, Наташ...
– Юрий, глядя вниз, колупнул носком грубого рабочего ботинка землю.
– Я на фронт ухожу.

– Ты?!
– невольно воскликнула Наташа, сразу же пожалев, что этот возглас вырвался.

Юрий скривил обиженно губы.

– А ты что же думаешь, одному Семену положена такая честь?

– Почему одному? Там миллионы...

– Ну да, это я глупость сказал. Боже мой, сколько вообще человек делает глупостей!

Наташа пошевелила бровями, помолчала и вдруг резко и безжалостно сказала:

– А знаешь, Юра... не верю я в твою искренность.

Он усмехнулся, теперь кисло и едко.

– Почему же?

– Ну вот... не похож ты на отца. Совсем не похож.
– Она помолчала и добавила все тем же безжалостным тоном: - Не знаю я, почему ты на фронт решил... Мог бы и не идти, есть такая возможность. И тебе не хочется. Потому что ты боишься...

– Ты соображаешь...
– Он схватил ее за плечи сильными, привыкшими к железу руками, затряс.
– Соображаешь, что говоришь?!

Неподалеку от того места, где они стояли, горела на столбе электрическая лампочка, свет едва доставал до Наташи и Юрия, и в полумраке бешено сверкали его глаза, а на простоватом, обычно добродушном лице проявилась, отчетливо проступила жестокость.

– Оставь меня!
– вскрикнула Наташа, сбросила руки его со своих плеч. Вот... теперь ты на себя похож. Такой... такой ты и есть.

– Какой?!

Оба они тяжело дышали.

– Душа у тебя черствая и жестокая.

– Спасибо, - выдавил он сквозь зубы, отвернулся. Большие и сильные его плечи торчали как-то одиноко и сиротливо. И это опять вызвало у Наташи чувство жалости. "Да что это я на него?
– сама собой пришла к ней сочувствующая бабья, как она все же понимала, мысль.
– И в самом деле он сирота".

– Прости меня, - сказала она негромко.
– Может, я не права, Юра... Прости.

– Что уж там... Валяй дальше.
– Он по-прежнему стоял к ней чуть боком. Все равно последняя у нас с тобой... пресс-конференция. Задавай всякие вопросы...

– Мать как же твоя будет одна?
– спросила Наташа, будто и в самом деле решила воспользоваться его разрешением, и, спросив, тотчас поняла, что вопрос неловкий и, может быть, неуместный по всему ходу и смыслу получившегося у них разговора.

– Она как-то лучше чувствовать себя стала. На работу даже устраивается. В районную библиотеку.

– Что ж, очень хорошо... Я пойду, Юра, мне пора.

Он повернулся к ней, поймал ее взгляд и долго не отпускал. Она испугалась мелькнувшей вдруг мысли, что он сейчас возьмет ее за плечи, прижмет к себе и начнет целовать, и сделала шаг назад.

– Ты знаешь, - усмехнулся он невесело, - мне было семь лет всего, даже меньше, седьмой, кажется, только шел... когда меня пытали враги революции.

Это "враги революции" прозвучало как-то неестественно, может, даже напыщенно, но Наташа, удивленная, этого не заметила.

– Как это... пытали?
– выдохнула она.

– Обыкновенно. Как пытают? Били жестоко, я помню... На глазах у матери и отца. Чтобы у них какие-то сведения вырвать... Это было в 1918 году в Новониколаевске, в белочешской контрразведке. Допрашивал какой-то Свиридов, длинноносый, помню, с дряблыми щеками. Я все помню...

– Юра...
– Наташа невольно подалась к нему, невольно схватила за руку.
– Я не знала.

Он тихонько освободил руку.

– Спроси как-нибудь у моей матери... Оттого и разум у нее помутился тогда, еле-еле отошла. Да, я помню, как тогда было больно. И вот такая же пытка для меня сейчас... С того дня, как увидел тебя... А-а, да чего!

И он, махнув рукой, резко повернулся, пошел от нее.

– Юрий! Юра!
– беспомощно вскричала Наташа, сделала несколько шагов вслед. Но он, будто боясь, что она его догонит, пошел быстрее, почти побежал.

* * * *

Ответной телеграммы из Москвы Наташа с трепетом ждала весь следующий день, до вечера, и еще следующий... Она через каждый час звонила на почту, хотя оттуда ей обещали немедленно позвонить сами, как телеграмма только поступит. Но не звонили, телеграммы не было.

Прошел еще день и еще... Москва молчала.

– Это не он, значит, не отец, - неживым голосом сказала Наташа Нечаеву.

– Ладно, сейчас мы попробуем все сами узнать. Заказывай, Наташенька, Москву, Наркомат. Только спокойнее...

...Когда в телефонной трубке после долгого хриплого кашля раздался насквозь прокуренный далекий голос: "Миронов слушает..." - Наташа ойкнула и почувствовала, как остановилось сердце. Она сразу узнала голос отца, хотя он за несколько лет изменился до неузнаваемости, износился весь, стал будто заржавленным.

– Кто там? Я слушаю, - повторил отец.

– Папа! Папка! Это я, Наташа... Это я, это я!
– закричала она торопливо, захлебываясь.
– Ты меня слышишь? Ты меня слышишь?

– Конечно... Здравствуй, дочка. Как ты там?

Наташа не замечала, что голос у отца спокойный и холодноватый даже, эмоций никаких в нем нет, что отец разговаривает так, будто они вчера или позавчера только расстались, а завтра снова будут вместе.

– Я тебе телеграмму послала. Папа! Ты слышишь?

– Да, я слышу. Я получил. И Савчук мне говорил...

– Почему ты мне не отвечаешь, папа?

– Ты замуж вышла, что ли?

– Да, папа. Его Семеном звать. У меня дочь родилась.

– Я знаю. Савчук мне об этом тоже говорил.

– А мама, мама... Ее нет... нас бомбили!

– Я знаю, - опять глухо сказал отец.

– Папка, да почему же ты не написал, не позвонил, когда Савчук... Я ждала, ждала! Ты когда... тебя давно...
– И Наташа опять захлебнулась, не в силах произнести страшное слово.

– Нет, меня не очень давно освободили, - помог ей отец.

– Совсем? Папа...

– Как же еще освобождают? Я скоро приеду к вам, наверное. Я поеду по всем сибирским заводам нашего Наркомата. И к вам заеду... Прости, Наташа, звонит внутренний. До свидания, я напишу тебе...

И в трубке щелкнуло, громко захрипело. Наташа оторвала ее от уха и поглядела на трубку удивленно.

– Вот видишь, как хорошо, - с улыбкой произнес Нечаев, вышедший из кабинета в приемную.
– Ну, поздравляю.