Чтение онлайн

– Куда ж он делся?

– Не знаю. Я все обыскал.

– Да ты что голову мне морочишь?!
– воскликнул Алейников.

– Не морочу я!
– вскипел и Савельев. Но тут же остыл, принялся, как и раньше, не спеша рассказывать: - Оно как все было там у нас после того, как танк этот орудие наше раздавил? Ружейникова тоже взрывом отбросило от пушки, этим и спасся. Плечо ему осколками ободрало только. Подошел он, значит, ко мне, сел, на Семку глядит... Помню, спросил, сколько ж ему лет. Я сказал. И говорю: "Давай плечо тебе чем-нибудь перевяжу".
– "Погоди, отвечает, с плечом. Смотри-ка!" Это, значит, возле речки снова бой закипел, стрельба заревела. Мы кинулись к своему окопу. Глядим - немцы сыпят от реки. Сбили их, значит,, штрафники, погнали. "Ага, сосенки-елочки!" - засверкал глазами Ружейников. А сам диск в автомат вбивает. Потом гранаты стал по карманам рассовывать. И мне: "Бери остальные, чего головой вертишь, как дурак?!" А я верчу потому, что вижу - из-за дымов, что на западе распластались, кучи немцев бегут. И опять в сторону нашей высоты. Земля в ту сторону ровная, как стол, кой-где только овражками изрезана. Километра на два вдаль, до самых дымов, все видно. "Гляди, - закричал я, - и оттуда немцы отступают!" - "Где?
– прохрипел Ружейников. А-а, сволочи! Так тем более айда! Давай!" Махнул мне автоматом, переметнулся через бруствер. Я за ним, значит...

Алейников сидел неподвижно, грустновато глядел куда-то перед собой. Казалось, он вовсе не слушает Ивана, а размышляет о чем-то, думает какую-то свою давнюю и нелегкую думу.

Однако едва Иван примолк, тотчас поднял на него уставшие, колючие глаза:

– Ну?

– Немцы от реки тоже своих, видать, заметили. Отстреливаясь, в ту сторону и попятились. А нам с высотки их с автоматов не достать. Ружейников и решился навстречу им, с тыла. Я, признаюсь тебе... "Сомнут же нас немцы, сами лезем под их сапоги!" - заколотилось у меня в мозгу. Чего мы им, двое-то?! Испугался я, признаюсь, в этот момент. Как будто раньше все и ничего было, а тут холодным лезвием голову разрезало...

– Испугаешься, - угрюмо уронил Алейников, опуская голову.

– Да-а... Однако качусь с холма следом за Ружейниковым. Как зайцы, скачем - от воронки до воронки. Больше укрыться негде, высотка голая и гладкая, как бабья титька... Соображаю - к подбитому нами позавчера танку Ружейников бежит. И немцы к нему же от речки пятятся, приближаются. И вот, хочешь - верь, хочешь - нет, так мы до разбитого танка и добежали по голому месту незамеченные. Упали под него...

– Не до того, значит, немцам было.

– Не до того, видно, - согласился Иван.
– Штрафники эти и в самом деле дьяволы. Наступали они... страшно и вспомнить. Немцев вдвое, однако, больше было. Только прижмут штрафников к земле, а те опять поднимаются. Под самый огонь... И прут как заговоренные. Косят их, а они...

– Что ж им остается?
– сказал Алейников.
– Они обязаны выиграть бой. Другого для них не дано.

Иван поморгал большими ресницами и потерявшим силу голосом проговорил:

– Да я знаю. Только не видел никогда до этого.

Иван посмотрел на взмокший, обильно поседевший висок Алейникова, на струйку пота, стекавшую по горячей скуле, обтянутой загорелой, уже заметно одряблой кожей, и вдруг почувствовал, как возникает в нем жалость к этому человеку.

– Оно много не надо бы, да видим, - произнес Алейников.

– Приходится, - грустно сказал Иван.

Жалость к Алейникову в душе Ивана все росла, он ощутил вдруг всю тяжесть, которую нес на себе этот человек, и от этого ощущения Алейников сразу стал ему как-то ближе, понятнее.

– Упали под танк... И что потом?
– спросил Алейников, не меняя позы.

– Что же потом? Прижались мы с Ружейниковым к вонючей, обгоревшей броне и ударили из двух автоматов навстречу немцам. Какие-то секунды, может, они всего и не понимали, откуда это в них и кто?.. Прилипли к земле. А этих секунд и хватило штрафникам. То есть не то чтобы хватило... То ли они подумали, что какая-то часть им на подмогу, то ли еще чего - только заревели еще звериней... Мы, значит, из автоматов поливаем, немцы палят, сами штрафники - а очередей будто и не слышно, все в сплошном мате тонет. Когда гранаты только бухали, рев этот маленько задавливало...

– Немцы их рева пуще автоматов и боятся, - сказал Алейников.

– Да-а... Ну, сколько бой шел этот, не знаю, не меньше часу, однако. Все огнем и дымом взялось. И гореть вроде нечему, а горело... И как он шел, ничего было не разобрать. Мы после одиночными только стреляли. Потому что мелькнет в дыму немец - и тут же в нашей форме солдат... Вот так под танком мы с Ружейниковым и пролежали. Слышим, бой через нас перекатился, отдаляться стал к высоте. Что же нам-то, думаю, со штрафниками, что ли, идти? Спрашиваю у Ружей-никова, а тот мычит лишь. Глянул я - ничего, новой никакой крови не увидел. "Куда, кричу, раненый?" Стонет он и головой крутит. Эх, думаю, черт ли с ними, со штрафниками-то, обойдутся. Вытащил Ружейникова из-под танка, взвалил на плечи, понес к реке. Вот так... А дальше как бой развивался, ты и сам, наверное, знаешь... Остатки немцев от реки на высоту отступили, нашу огневую позицию заняли, где Семка лежал. И откатывающиеся с запада фашисты тоже за высоту зацепились. Целых полдня, считай, там держались.

– Это я знаю, - сказал Алейников.

– Ну вот, как на войне-то бывает! Только что мы на высоте были, а теперь немцы. А я с Ружейниковым по берегу мечусь - куда же, думаю, мне? В правый пах его и опять в то же плечо прошибло, поглядел я. Кое-как забинтовал своей рубашкой. И думаю все: "Господи, Семка! Хоть и мертвый ты, а... Надругаются же, сволочи, над телом!" А потом наши с востока, от Жерехова, поперли. И оттуда, с запада, пошли. Вскоре наша пехота вдоль реки потекла. Ну, я, значит, доложил какому-то лейтенанту, кто мы такие, откуда. Тот аж глаза выпучил: "Живы?! Знаем об вас!..
– И крикнул кому-то весело: - Их сто раз похоронили, а они живые, черти полосатые! Быстро в санроту старшего лейтенанта Ружейникова! Савельева накормить, а после боя я лично трофейным коньяком напою его и доставлю в его родную танковую часть!"

– Ну и напоил?
– улыбнулся Алейников.

– Нет...
– ответил Иван и вздохнул.
– Веселый был лейтенант. Молоденький еще. После боя, когда Семку искал, я на труп его наткнулся. Его, значит, нашел, а Семку нет. Нигде его тела... не было.

Голос Ивана дрогнул, он умолк, лишь долго и тяжко дышал.

– Может, немцы сбросили в воронку его куда... да землей присыпали, проговорил Алейников, когда Иван немножко успокоился.

Иван мотнул головой:

– Все я осмотрел, все обшарил. Тем же часом, как немцев с высоты выбили... Магомедов там и лежал, где погиб. И другие наши... убитые. Никого они даже с места не тронули. Некогда им было и ни к чему...

– Не с собой же немцы его труп увезли...

– Да зачем он им... ежели мертвый был, - тяжко проговорил Иван.

Алейников поднял холодные, немигающие глаза. Под этим взглядом Иван сгорбился еще больше, еще ниже наклонил голову, обнажив худую, черную от загара и от въевшейся бензиновой копоти и пороховых газов шею.

– А ежели Семка не убитый был, а без сознания всего, раненый... и в плен теперь угнанный - не прощу себе! Ежели узнаю об том, застрелюсь.

И спина его затряслась, задергалась.

Алейников подождал, пока спина Савельева дергаться перестала, проговорил голосом спокойным, не осуждающим, посоветовал дружески:

– Давай, это дело... И жену, и детей обрадуешь. Геройством твоим гордиться будут. Жену-то, кажется, Агатой звать?

При имени жены Иван приподнял голову, разогнулся, поглядел вокруг нездоровыми, ничего не чувствующими глазами и уперся ими в Алейникова.

Якову казалось, что Савельев подтвердит: да, мол, Агатой, - но вместо этого Иван произнес, почти не шевеля губами: