Вечный зов
Шрифт:
— Кашкарова? Это та старуха, чей дом рядом с Савельевым?
— Она не всегда старухой-то была, — усмехнулась Акулина Тарасовна. — Не всегда-а. Красивая она была баба в молодости, телом играла. И вот…
Наташа с нескрываемым изумлением всё глядела на старенькую бабку Акулину.
— Что ты смотришь на меня этак? — проговорила старушка. — Жили-жили мы с Филатом да разошлись. В житействе обыкновенное дело… Он, Филат-то, недавно, годков пять назад, ещё до войны, приходил ко мне. «Давай, грит, старая, всё забудем да крышу одну и будем чинить над головой, коли прохудится». Не легло сердце… Да и людей-то чего смешить?.. А любовь у меня с ним была-а! За всё отогрелась. С того самого дня и отогрелась, как возник Филат на пороге той избушки… Как счас помню — только-только я печурку раздымила, похлёбку каку-то приставила, а дверь и отмахнулась. Он стоит в проёме белом, молодой, крепкий… Он и счас, как сутунок лиственничный, не трушится от годов-то, не гниёт, язва. А тогда… Глаза его щелястые режут, а мне не страшно. Свет такой хороший в них. «Ишь ты, говорит, фатерщица объявилась на моей избушке. Гляжу, грит, следки человечьи намараны по снежку. Потом, грит, гляжу — дым с избушки. Кто такова? Как звать?» — «Акулина», — говорю. «Ишь ты, смеётся, Акулинка, ягодка-малинка. Не ел ишо, а во рту уж сладко. Штаны-то зачем мои натянула?» — «А нету, говорю, юбки у меня». — «А-а ну, тогда рассказывай… Варначка ты, что ль?» Ну, а чего ж отпираться? Рассказала всё. И кто такова, и за что на каторгу угодила. Чаем его с брусничным листом напоила. Пою его чаем, а сердце так и стукотит — он это, судьба моя, ей-богу, он! А он напился чаю, взад-вперёд прошёлся по избушке, остановился, раздел меня глазищами-то острыми до наготы прямо. Аж, чую, всполыхнула я вся жаром… «Ничего, грит, ты, отощала только, в бёдрах-то обвяла… А ежели вот я счас поваляю тебя спиной по полу, тоже приткнёшь за шею к чему-нибудь?» Хотелось мне сказать, девка, — не приткну, куда мне теперь, жизнь меня самою приткнула, делай ты что хочешь со мной. А вымолвила другое. «Приткну, говорю, али зарежу». Он усмехнулся хищно. «Ну ладно, грит, варначка, пошёл я…» А куда? — опять же думаю. Кликнет людей, свяжут меня, да и вернут с бегов в каторгу. Да нет, думаю, сам бы справился с этим делом, один… Дня три так прожила, на четвёртый гляжу в оконце — прёт он на лыжах. На санках за собой стреляного лося волочёт. Выскочила я ему навстречу — да на шею, заплакала. А он: «Вот, бегляха, пировать счас будем да свадьбу делать». — «Как, кричу, свадьбу?» — «А что ж, — блестит он глазами, — мяса, где положено, нарастим тебе, бумаги всякие я выправлю тебе тож… И обвенчаемся к весне, уедем ко мне в деревню Облесье, тут всего вёрст за двадцать. А пока — так, а? Поверишь?» — «Поверю, говорю, поверю, родимый…»
Старуха совсем разволновалась, последние слова выговорила с трудом. У Наташи стонало сердце, она сидела и думала, что судьба этой Акулины чем-то напоминает ей собственную, только ещё горше она и страшнее, что всё на свете повторяется не раз и не два. И неужели… неужели такая судьба будет и у Леночки вот, беспомощно лежащей сейчас в кроватке? Зачем тогда на свет её она родила в муках? Или у другого… такого ребёнка? Нет, не должна такая судьба повторяться! Солнышко должно светить людям, правильно бабушка сказала.
— Может, спать, дочушка, ляжем? — спросила старуха. — Ложись сёдни пораньше.
— Я на почту ещё пойду. Я хочу телеграмму отцу…
— А-а, ну что ж… Можа, и надо. Всё разъяснилось чтобы. Это конечно…
— Я вот удивляюсь вам… — проговорила Наташа, помедлив. — Такая вот жизнь у вас… тяжелее и не придумаешь. А душа не очерствела. Как это объяснить?
— Э-э, родимая! Не то говоришь-то, — сказала старуха тихо и раздумчиво. — Нет, не то, касатушка. Поп Филипп у нас на каторге был… всех каторжанок по очереди в прислуги себе брал. Вдовый он почему-то был. Вдового попа на каторге только и сыщешь. А пьяница-то — не приведи господь! И двое мальчуганов у него было годов по пяти-шести. Вот он и брал к ним каторжанок. Это там просто было. Договорись со смотрителем женской тюрьмы — и всё дело. А какая ж не пойдёт! Все шли, ждали, не позовёт ли поп, перед смотрителем Ободьевым на коленки валилась каждая, чтоб её направил. Ба-альшой приплод от попа на каторге был… И любил он говаривать, поп Филипп: «Страданиями душа человеческая обчищается». Оно так, может. Да не совсем. Я думаю, не только обчищается… Горе-то, горюшко доброты человеку к людям прибавляет.
— Значит, чтоб душу очистить… чтоб доброты прибавилось, надо через нечеловеческие страдания пройти?
— А что ж, — сказала серьёзно старушка. — Не вкусив, не почувствуешь. А почувствуешь, так и врагу не пожелаешь. Хотя кто его хочет, горюшка-то? Да ведь земля под тучею, а туча-то гремучая. Ох, устала я с тобой балакать…
Акулина Тарасовна потыкала высохшей рукой в подушку, прилегла. Голова её была настолько лёгкой, невесомой, что на тугой подушке не обозначилось даже вмятинки.
— Ступай на почту, коли уж… А то совсем обночилось.
— И повенчались вы с Филатом Филатычем потом? — спросила Наташа.
— Да что ж, конечно. Документ он мне выправил, к исправнику в Шантару ездил… Да-а, стали жить, стала я в радости купаться, — говорила старуха медленно, глядя в потолок. — «Вишь, — говорил Филат Филатыч, — человек от человека греется…» — «Истинно, говорю, родимый…» Дитёв только у меня не было. Год живём, пяток летов — нету, и всё. То ли эти, в омшанике, чего нарушили, то ли каторга надорвала. Помыла я золотца на Каре-реке, переворочала песочка мокрого лопатой! Всё женское-то внутрях оборвала… И зачал мой Филат по бабам свистеть. Кончилась моя радость, значит. А я что ж? Молчу — чего уж там, куда мне. А он одно с ухмылочкой теперь: человек, дескать, от человека греется. Вот, значит, какой теперь смысл… Ребятёнок, слышу, у вдовы одной народился от него. Плачу я только. Потом, слух прошёл, в деревушке за Облесьем ещё какой-то приплод у него, козла, объявился. Ну, это я всё терпела… А тут вскорости, значит, зачалось в мире-то… забродило, как пиво в логушке. Царя скинули. Кафтанов этот, властелин тутошний, рысью зарыскал в круговом огне… Видала, как рысь по деревам мечется, когда лес горит? Нет? Ну конечно, не таёжная жительница. Вот так и он… Филат мой от всего этого в стороне, нас, грит, это не касаемо, пущай они дерутся… Да как не касается? Хучь тайга вокруг Облесья немеряная, а и в ней не скроешься. Прискакивают, бывало, партизаны вот теперешнего начальника-то партийного, Кружилина Поликарпа. Он тут партизанами-то верховодил.
— Я знаю, — сказала Наташа.
— Ага… Объявляется и требует у Филата: проведи через белки, через перевал. Филат каждое дерево в тайге знает, каждую тропку. Ну, он за шапку и ведёт. А следом, бывало, каратели объявляются. У них тоже был начальник такой, али командир, по-военному… Зубов по фамилии. Большой полковничий чин он уж носил…
Акулина Тарасовна вдруг привстала торопливо, глянула на Наташу почему-то хмуро.
— И его знаешь… Зубова-полковника?
— Нет, откуда же! По рассказам только. Анна Михайловна, мать Семёна, мне рассказывала… будто тот Пётр Зубов, бандит этот, который у Огородниковой Маньки был, сын того полковника.
— То-то и оно, что сын, — горько произнесла старуха, на несколько мгновений умолкла. Затем, сглотнув тяжёлый комок, чуть изменившимся, как-то погрустневшим голосом продолжала: — Ладно, слушай дале, раз я начала… Ну, значит, заявливаются каратели, опять же грозятся: «Где партизаны? Веди!» Берёт Филат шапку…
— И их водил?! — воскликнула Наташа. — Карателей?
Акулина Тарасовна неслышно и мягко опять легла, прикрыла плоскую грудь пёстрым одеялом.
— Води-ил, а куда денешься? Коли наганом в рыло тычет…
— Но это же… — Наташа не договорила, захлебнулась в гневе.
— А ты ему, как увидишь, это и выскажи, — усмехнулась старуха. — Чего на меня-то?
— И выскажу! И не только ему!
— Поликарпу? — Старуха повернула к Наташе лёгкую голову. — Да он и сам всё знает. Эх ты, горячуха… Жизнь-то человечья речка вековая. Весной, бывает, разольётся речка, берега затопит, дома снесёт… Громотуха счас обмелела почто-то, а ране, бывало, целые деревни с берегов слизывала. Что же, за это её надобно запрудить, камнями завалить, под землю схоронить с лица земли?
— Не об том вы говорите! — возразила Наташа. — Это стихия… И вообще — при чём тут река? О человеческих поступках речь.
— Ну да, об человеческих, — согласно проговорила старуха.
— А они бывают благородными, а бывают подлыми!
— Это тоже верно, — кивнула старуха. — Вот много подлых-то я поступков от Филата моего перенесла. Взял-то он меня вон какую, от властей прикрыл, ладно уж, всё думала… А вот одного дела его не вынесла… И сбежала от него из Облесья. Сюда вот. Сколь годков уж одна тут живу, люди-то и считают меня бобылихой.
— Какого же поступка?
— Петьку-то Зубова, бандита этого, мой Филат, считай, вырастил.
Наташа даже привстала невольно.
— Да ты сядь, чего уж, всё по порядку доскажу… Значит, как произошло? Кафтанов-то, отец-то Анны Савельевой, живодёром оказался — не приведи господь, тоже свой отряд собрал, за Кружилиным гонялся по лесам вместе с тем полковником Зубовым. А малолетнего сынишку своего Макарку с Лушкой Кашкаровой к нам в тайгу доставил, велел их Филату спрятать в лесных глыбьях и, значит, оберегать. Ну, он и оберегал… И в той избушке, где меня нашёл, жила она, и в других. У Филата их много по тайге было. Да и счас есть. Вот, значит… И жил он с Лушкой напропалую. С другими — ладно, помакает в блюдце да бросит. А к этой прикипел. Я-то венчанная и, значит, как бы там ни то, от бога, а с ней — так… Две жены, значит, у него стало как бы. Приедет в Облесье, поживёт со мной — да в тайгу на неделю… Потом слышу, Зубова-полковника где-то прикончили, я помолилась за упокой… А Кафтанов прислал к Лушке его сына-малолетку, Петьку этого, который в вора-бандита теперь по тюрьмам вырос.
Акулина Тарасовна потихонечку, будто боясь, что услышит Наташа, глотнула воздуху и затихла. Наташа водила пальцем по столу, выписывала какие-то знаки, молчала. Опять вспоминалась, как наяву представилась, ей та кошмарная ночь у Огородниковой и этот Зубов Пётр со страшными, какими-то зелёными, кошачьими глазами, пронизывающими насквозь.
— Она, Лушка, и растила их обоих — Макарку да Петьку. С помощью вот моего Филата, — обиженным голосом проговорила старушка. — Всё уж кончилось, Кафтанова самого прибили давно, и давно война гражданская притихла, колхозы начались, а Лушка всё живёт поблизости, всё топчется вокруг неё Филат… Сколько я слёз выплакала, кто б измерил! Вёдра целые… А через край плеснулось, когда первый раз этого Петьку Зубова заарестовали. Магазин он какой-то обчистил. Стали судить его в Шантаре. Поеду-ка я, думаю, в Шантару, гляну на Петьку. Ведь я ни разу не видела его. Походит, мол, нет на отца-то?