Чтение онлайн

— Ой, а сам святой! — так и знал, что подслушивает, гадина тряпичная. Потому о ней и заговорил, чтоб проверить. Вынырнув из укрытия, она спрыгнула на две ступеньки ниже, чтоб видеть и меня, и Василису разом. — Не верь ему, Вася! Одни беды от него! Вот если б не он и не тронул тебя никто сегодня!

— Если б не он, Бог знает кто б меня сегодня тронул и сколько раз, — вдруг зло обернула Васька. Столько было в её голосе силы и решимости, я аж удивился, что кроткая Василиса и вдруг так может любимицу свою драгоценную отчитывать.

— А ты б, коли не он, не пошла б никуда. Сидела бы дома под присмотром, – ничуть не смутившись отповеди, кукла подбоченилась, как сварливая бабка.

Василиса молчала. Ответить на правду было нечего. Видать, в самом деле, в "Кости" пошла только, чтоб меня найти.

— Видишь? Разговорчивая до желания распотрошить до набивки! — Кивнул в сторону куклы. Редко кто меня так бесил, как эта. Я ей до сих пор помню, что пыталась на меня все грехи повесить, а я, как оказывается, не самый виноватый.

— А за тобой похлеще грешок. Всё молчишь. Вот и сказал бы правду. Боишься, да? Знаешь, что отправит тебя лесом на веки вечные. Правда-то несладкая! — кукла закачала головой. Милое личико искривилось и стало страшным, некрасивым и жутко злым. Такой детей пугать разве что. — Ну, что молчишь?

И знает же, гадина, что не могу сказать! А специально провоцирует на глазах у Васьки, чтоб ещё хуже меня сделать чем есть.

— За что ты меня ненавидишь так?! — зло отбросив пакет, холодивший до онемения пальцы, я поднялся. Хотелось пнуть эту мелкую пакость, но сдержался. — Знаешь же, что не я виноват! Чего ковыряешь тогда? Иди и ковыряй виновных!

— Иди… легко тебе сказать. Я как сотню шагов от Васи отойду, сразу игрушка бездушная и безмолвная.

— Это разве повод чужую вину на мою душу вешать?!

— Тьфу ты Боги, какая… где там душа-то!

— ПРЕКРАТИТЕ, ОБА! — вдруг заорала Василиса. Так заорала, что трава легла у калитки, изба заохала, а лампочки погасли все. — Не мешаю вам пререкаться? — Будто не заметив, как поменялось всё кругом, Васька переводила злой, грозовой взгляд с меня на куклу свою. — Что вы все тут из меня дурочку делаете?! Есть что сказать, так говорите открыто, а нет, так выметайтесь! Достали своими секретами шушукаться.

Из дверей выпорхнул ворон, сел на плечо Василисы, пару раз каркнул, а потом…

— Давно пора гнать их взашей.

Я аж чуть через деревянные перила не грохнулся с перепугу. Эта тварюга пернатая ещё и говорит?!

— Яким? Ты говоришь? — Ваську, видать, такой поворот тоже удивил. – И Вассисуарий тоже? — толстенный Яговский кот тоже вышел из избы, сел рядом с Василисой и ткнулся ей в бедро лбом. Молча.

— Не может пока ещё, — просто пел ворон голосом столетнего старика.

— Что за зверинец у тебя! — всё это походило на дурную комедию, несмешную, бесячую. Кукла, вечно сующая свой нос в чужие дела, говорящая ворона, разумный кот… Слишком много на одного.

—Так, что ты там против Яна имеешь? — теперь уже будто меня нету рядом, строго спросила Васька у куклы.

— Это он Ирку извёл!

— Знаешь же, что не я!

— А коли не оттолкнул бы, так и не пошла б она к реке и не утопла б!

Васька замотала головой, аж ворон спрыгнул с её плеча, испугавшись, видать, что зашибёт.

— Я в чём виноват? Что чужой приплод растить не стал?!

— А ты откуда знал, что не твой? — не унималась кукла. А я всё сильней и сильней злился. Знает, небось, что не мой! А всё врёт.

— Теперь знаю!

—Так-то теперь. Ненавижу тебя за то, что не пожалел девочку мою! Жила бы сейчас, радовалась, а ты… Тварь ты бездушная! — лицо куклы стало ещё злее. Страшное, хоть отворачивайся.

— Да ну всё ваше семейство! Душу мне вытрепали! – Я перепрыгнул через перила, опершись одною рукой о потёртый брус. Нечего было приходить, вернусь в "Кости", авось к утру добреду.

Предательская дрожь прошла по телу ещё до того, как ноги коснулись земли.

— А где Ян? — растерянный голос Василисы донёсся откуда-то сверху. Носа коснулась щекочущая трава.

Ну вот. Снова.

Не излечился, значит.

— Порталом, что ли ушёл? Как Горыныч? Он тоже из наших, да?

— Ушёл и слава Богам, — буркнула кукла, но Васька поймала её за длинную, потрёпанную ткань ручонки.

— А теперь, раз ты одна осталась из вас двоих, ты мне всё нормально расскажешь. И про вину Янову, и про тётку, и про вражду вашу. Ну?

Василиса

— А что я… – замялась кукла. – Всё сказала как есть.

— Как бы не так, – дёрнув её на себя, усадила на колени, как много раз делала в детстве, когда делилась секретами, бедами и горестями. — Ну что с тобой? Я же с детства тебя знаю, ну. Ты не такая, – потянулась пальцами, разглаживая хмурое, страшное сейчас личико. – Что там за история с Яном и тёткой моей?

– Любились они, – буркнула куколка.

– С ним ли только? – прищурилась, заметив, как тряпичная моя подружка, уже была готова отвечать без промедлений. – Ты хорошо подумай только, прежде, чем отвечать. Я верю тебе, но если узнаю, когда-либо, что врала…

– Не только, – совсем по-человечьи вздохнула она. – Ведьмы… они разные бывают.

– Любвеобильные, хочешь сказать?

– Тебе о таком думать рано! – сразу насупилась она.

– Да куда уж мне, в самом-то деле, в двадцать три года! – хмыкнув, провела по её волосам ладонью, приглаживая растрёпанные пухлые нитки.

– Ты навсегда будешь для меня малышкой, как и Иринка. Всё её огородить от бед хотелось, всё соломку подстелить. А оно вон как…

– Давай вернёмся к главному, – мягко напомнила я. – Что там с Яном?

– Ну, был он, один из нескольких. Претендент на руку, сердце и тело. Пошла она к нему, как уже не сама была, а он не принял.

– С чужим ребёнком-то? – нахмурилась я. – Так и сказала, что не твой, но прими нас?

– Ну, я уж свечку не держала… при разговоре не присутствовала. – Кукла поджала губы, молча таращась в ответ, но видя, что я отступать не собираюсь, глубоко вздохнула, будто собираясь с силами. – Тётя твоя… Своенравная, свободолюбивая была, и красота её такой же дикой была, не пленённая, как разнотравье полей навьих, что танцуют с ветром. Губы её горели маковым цветом, слаще их, говаривали, ни одной ягоды на свете нет, а глаза, сочнее небес майских, яркие и ядовитые. Никто не мог устоять перед ней, и Емелька твой не смог. Но, так и быть, признаю, не было в ней верности. А любовь была, к тому, о ком мало кто знает.