Чтение онлайн

Подросток-раб никак не мог выбить огня, стучал огнивом, ронял кремень, женщины покрикивали: не до зимы ли он собирается копаться? Хлейна остановилась возле очага, призадумалась немножко: где-то рядом невидимо дышал Муспелльсхейм, Мир Огня. Она протянула руку, поймала пробуждающую руну «даг» – огненная бабочка затрепетала крылышками, сначала невидимая, прозрачная. Потом она налилась светом, лепесток полупрозрачного чистого огня заплясал прямо на ладони Хлейны. Женщины вокруг закричали, а она не чувствовала ни боли, ни страха, ни удивления. За огнем не надо далеко ходить, надо лишь протянуть руку ему навстречу. Она посадила огненную бабочку на кучу хвороста и пошла прочь. Когда ее уже во дворе догнала фру Гейрхильда, схватила за руки и стала рассматривать ее ладони, Хлейна уже ничего не помнила и удивилась, из-за чего приемная мать так встревожилась.

Но хотя ее считали способной повелевать стихиями, она сама ощущала себя их пленницей. Прежняя Хлейна, любопытная и беззаботная, сейчас казалась ей совсем другим человеком; она обожала прежнюю Хлейну, стремилась к ней и тосковала, как по умершей горячо любимой сестре. А вернуться она могла только с Хагиром. Та веселая девушка любила и была любима; только любовь и могла вернуть ее, вырвать из плена стихийных сил. Они мудры и всемогущи, но близость их не давала Хлейне ничего, кроме тоски. Кровь старого оборотня притягивала к ней силы стихий, но ее человеческое существо стремилось только к любви.

«Я хочу, чтобы ко мне вернулся Хагир!» – твердила она, держа на коленях хрустальный жезл и вглядываясь в мерцающий свет гладкого шара. И руна «вин», руна исполнения желаний, приветливо подмигивала ей, чистый ручеек журчал, и река текла, собирая силу ручьев, чтобы исполнить желание ее сердца. Вернуть ей ее саму сможет только он, единственный, особенный, хотя, строго говоря, ничего в нем особенного нет. Гельд Подкидыш говорил: «Я понял… не она особенная, а просто я сам уже не тот и в другой раз не смогу полюбить так же сильно». Лучшие чувства, к которым было способно ее сердце, окутали Хагира прекрасным сиянием; весь жар души Хлейны оказался подарен Хагиру и только с ним мог вернуться назад и согреть ее.

Однажды утром, когда до осенних жертвоприношений остался ровно месяц, Фримод ярл подошел к ней.

– Я думаю, Хлейна, что на осенних пирах мы с тобой справим нашу свадьбу! – сказал он. – Нечего больше тянуть. Явится твой таинственный отец со своей застежкой или не явится – пусть это будет его дело, а я не намерен откладывать свою жизнь до некоего «никогда»… в общем, неизвестно на сколько. Какие подарки ты хотела бы получить? Еще есть время раздобыть все необходимое.

– Я желала бы получить мое сердце, – честно ответила Хлейна, глядя прямо ему в глаза и отлично зная, что он ее не поймет. Он – как мелкая лужа на камне, что так ярко блестит под лучами солнца, но никогда не поймет, что такое морская глубина.

– Ага! – язвительно воскликнул Фримод ярл. Прошло то время, когда его забавляло ее ребячество и дурашливые шутки. – Эту песню я уже слышал! Твое сердце хранится в золотом селезне, а золотой селезень плавает по черному озеру посреди острова в море! На запад от солнца, на восток от луны!

– Наоборот! – Хлейна засмеялась, но и смеясь осталась чужой, далекой, отстраненной. – Йофрида Шептунья знает, где мое сердце. Когда руна «вин» приведет его обратно, я справлю свадьбу с тем, кого сердце выберет. С тем, кто мне дан судьбой.

– Да? – так же язвительно произнес Фримод ярл. – Ну так я постараюсь раздобыть его побыстрее! Я не собираюсь ждать, пока мы оба поседеем!

С этим словами он вышел из гридницы, а Хлейна снова села на место. Что-то в его словах и обращении задело ее. Она потерла лоб ладонью: что-то ее беспокоило. Она живет как во сне и не замечает, что творится с людьми вокруг нее. Фримод сильно изменился. Он уже не так весел на пирах, не поет, не вспоминает свои подвиги, не строит замыслов, которые его непременно прославят… В нем что-то созрело…

Вдруг чувство близких перемен толкнуло ее изнутри, и Хлейна снова встала. По стенам гридницы ручьями бежали потоки силы – мелькало что-то прозрачно-белое, красноватое, голубое… Мелькает, искрится, переливается, мгновенно меняет цвет… Где-то рядом дышала ярко-красная руна «ур», сила обновления. Хлейна глубоко вздохнула… Нет. Невидимые цепи держали ее по-прежнему. Свобода только померещилась ей, как посреди зимы иной раз мерещится запах весны.

Она снова села, но просидела недолго. Покой не возвращался, все время хотелось оглянуться, прислушаться: а может, не померещилось?

И еще до полудня все разрешилось. Пастухи с ближнего пастбища прибежали в усадьбу с вытаращенными глазами, крича:

– Фримод ярл выкапывает колдунью!

– Что? Чего? Вы что такое несете? Какую колдунью? Как – выкапывает?

Челядинцы, хирдманы, служанки окружили их, из кладовки торопилась фру Гейрхильда, звеня на бегу огромной связкой железных ключей.

– Выкапывает! Лопатой! С ним Гисли, и Ульв, и еще двое! Клянусь рощей Бальдра!

Как стая осенних листьев на ветру, пестрая толпа домочадцев вылетела из ворот усадьбы. На дальнем склоне холма, мимо которого лежал путь к пастбищу и где фру Гейрхильда почти год назад выбрала место для нового захоронения Йофриды, копошились люди. Сам Фримод ярл, в одной рубашке, мокрой от пота и прилипшей к спине, яростно орудовал лопатой, выкидывая землю и кости вперемешку. Гисли управитель с двумя рабами собирал кости, глиняные черепки и все прочее из могилы в широкий кожаный мешок. Когда народ прибежал, все уже было сделано: плотно набитый мешок завязали, а разоренная могила смотрела неряшливой неровной ямой. Казалось, из земли что-то вырвали грубой и нетерпеливой рукой, не трудясь залечивать ее рану.

– Что ты делаешь, сын мой? – с тоской воскликнула фру Гейрхильда, протягивая руки. Она никогда не называла его сыном, предпочитая говорить «Фримод ярл», и это непривычное обращение лучше всего показывало, как она взволнована.

– Я выкину эту дрянь отсюда! – задыхаясь, хрипло и свирепо отвечал Фримод ярл. Его темные кудри намокли в поту и липли к лицу, глаза горели яростной решимостью. – Выброшу ее в море, чтобы она не смела больше никого здесь тревожить! Чтобы я, Фримод сын Стридмода, подчинялся старой дохлой ведьме и давал ей распоряжаться моей жизнью! Больше она никому во фьорде Бальдра не будет приказывать! Пошли!

Приготовленная лошадь никак не позволяла вскинуть ей на спину мешок: билась, шарахалась, роняла мешок, отчего слышался хруст костей и в толпе раздавались крики ужаса, а потом вырвалась и убежала.

– Понесли! – яростно потребовал Фримод ярл и сам схватил мешок.

Гисли тоже взялся, один из рабов подхватил другой угол, и мешок понесли к морю.

Вся толпа домочадцев с фру Гейрхильдой во главе шла за тремя мужчинами, несущими мешок, и это походило на непонятный, нелепый и захватывающий обряд. Женщины плакали от страха и потрясения, ожидая неминуемых бед за такое неслыханное кощунство, но спорить с ярлом никто не смел. В него как тролль вселился: вся его фигура выражала такую непримиримую ненависть к колдунье, что даже смотреть на него было страшно. Казалось, он способен сейчас снести горы, не заботясь о последствиях. Даже фру Гейрхильда не решалась сказать ему ни слова. Все это представлялось ей наказанием, которое ей послали боги: она столько лет откладывала решение, надеясь, что все разрешится само собой, и вот теперь подавляемая тайна прорвалась совсем в другом и летела, как лавина, грозящая все смести.

Из ворот усадьбы вышла Хлейна и ждала, когда вся толпа с мешком до нее дойдет. Еще до прихода вести о разорении могилы она ощутила, что происходит что-то значительное, потрясающее основы ее нынешнего существования. Силы вдруг покинули ее, и она сидела, не в состоянии подняться и справиться с пустотой в голове. Как вода из разбитого кувшина… Потом вдруг какая-то буря набросилась на нее и подняла, так что она не могла сидеть и вскочила, забегала по гриднице к ужасу немногих оставшихся здесь. А потом ноги сами вынесли ее за ворота. Она увидела мешок, увидела яростное, блестящее от пота лицо Фримода ярла и поняла, что происходит.