Чтение онлайн

— Понятно, — с тоской сказал он. — Заберите сейчас же деньги, иначе я вас привлеку за дачу взятки должностному лицу.

— Сколько ещё я буду тратить время, приходя сюда?!

— Сколько нужно!

— Слушайте, если я вам нравлюсь, нанесите мне визит в ателье. Будем пить чай или шампанское.

— Ничего вы мне не нравитесь! И пошло пить шампанское. Вы нарушили закон, и я в этом разбираюсь.

— А клубника? Я устала.

— Ничего.

Марина вышла из кабинета и сорвала с шеи шарф, она задыхалась, ей хотелось удавить сукина сына и в то же время ей было жалко его. Она повесила на ручку двери свой любимый шарф и со все силы долбанула по стене.

Из окна четвёртого этажа старший налоговый инспектор Иван Сергеевич Диденко с грусть смотрел на удаляющуюся Марину. Потом подошёл к электропиле и дёрнул за шнур. Инструмент рыкнул, рванулся, немного потрясся, но в конце концов поник в руках мужчины.

— Королева, лишившаяся трона! — прошептал он и положил пилу на место.

Инга, в доме которой жили Наташа и Вадик, сидела у окна и смотрела в сад, у неё было обрюзгшее страстями лицо, полуслепые глаза медленно щурились на солнце. Наташа тихо, чтобы та не услышала, вошла в комнату.

— Что крадёшься, таща за собой свои грехи? Набедовала? Теперь не знаешь, что делать? Не плюй в колодец, из которого придётся напиться!

Лицо Инги было румяное утренним солнцем, а фигура большая, одетая в чёрное, печальное платье с всплеском сиреневого цвета на плечах, покрытых шалью. Инга, всё так же смотря в распахнутое окно, вдруг начала клацать зубами, и в этом дробном звуке слышалось что-то недоброе.

— Тебе нужно признаться во всём Наташе, — она замялась на секунду, — то есть Марине. Демоны умершей матери обступили её и не дают вздохнуть, пока она не расплатится за каждый её поступок. Это страшно, очень страшно, моя девочка. Ты даже не можешь представить в своей юности, как это ужасно! Но она победит, она скоро, очень скоро восстанет, её жизнь свершит все её мечты. Если ты не пойдёшь к ней и не покаешься, твой ребёнок вздохнёт три раза, а четвёртый вздох его убьёт. — Голова Инги поникла, и она впала в полузабытьё.

Наташа вышла в сад и посмотрела на окно — там никого не было. Девушка отошла чуть подальше и увидела тётку, она отодвинулась в глубь комнаты, на её шаль стекали сонные слюни. Наташа поморщилась. Во сне Инга тяжело вздыхала.

Девушка вздрогнула, что-то холодное дотронулось до её руки. Она обернулась — перед ней стоял Вадик, держа в руке белые астры.

— Как ты себя чувствуешь, моя любимая?

— Хорошо. Это мне?

— Конечно. Я оставлю их на столе. Пойдём прогуляемся? — предложил Вадик и бережно положил цветы на деревянный стол, на котором стояли немытые чашки с коричневым налётом.

— Они завянут.

— Ладно, тогда напои меня чаем.

— Сам сделай.

— Ты что?

— Ничего. — Наташа отвернулась.

— Тебе здесь плохо?

— Нет, — раздражённо сказала она.

— Но ты же сама решила сюда переехать, чтобы отдохнуть.

— Я устала.

— Ляг, поспи.

— Не могу, меня всё время донимает Инга.

— Как она может донимать? Она совсем слабая. — И Вадик вложил в её руку свою, чтобы она начала массировать пальцы. Наташа отодвинулась.

— Знаю, что ты сейчас скажешь, что три месяца назад у неё был инсульт. А она не говорит, а вещает, а это значительно хуже.

— Скажи, пожалуйста, а что было в той сумке, которую я привёз из дома? — Он погладил её по затылку, который ему всегда нравился — он был круглый, женственный и разумный.

— Деньги, — Наташа мотнула головой.

— Доллары? — весело спросил Вадик.

— Да, доллары!

От этого слова Наташа почувствовала, как к голове приливает кровь. Она побежала, шурша листвой, пахнущей гнилой, мокрой землёй. Вадик ничего не понимал, только ощущал, как профильтрованный сумерками свет вдруг начал мутить его сознание, как всё потеряло смысл и опустело, как внутрь его проник холод и сковал каждый член, каждую частицу его тела.

— Да что с тобой? — гнался за Наташей раздосадованный голос Вадика.

— Ничего.

Обессиленная Наташа повалилась под яблоней. Зелёное яблоко налилось соком, тягучий аромат начал капать с ветки, соблазняя съесть плод немытым. Едва надкусив яблоко, она почувствовала, как что-то шевелится на языке. Наташа боялась двинуться, потом высунула язык и дотронулась до него. Она почувствовала сладкую массу разжёванного яблока, и вдруг кто-то ужалил её в язык, боль сползла в сердце. Наташа метнулась в сторону и плюнула.

На жёлтом, обглоданном морозной ночью листе корчился белый червяк.

— Опять черви! — Наташа начала в бешенстве кататься по земле. Подбежавший Вадик попытался остановить её, но она, брыкаясь и пыхтя, отпихнула его. Молодой человек судорожно, с отчаянием, как будто это последний шанс ухватиться за спасительную верёвку и вылезти из моря бед, обнял её за плечи и прижал к себе. Он услышал, как бьётся её сердце, а под ним ещё одно — поменьше, и как оно сокращается страхами матери, как оно впитывает из её крови жизнь, свет, гнилое яблоко и ужас. Это поразило его, по лицу Вадика пробежала дрожь, он сжал Наташу, и впервые до его сознания дошло, что он в безвыходной, конечной ситуации, что наконец-то он умер и через несколько месяцев возродится в своём ребёнке и что теперь он на всю жизнь обязан этой женщине, что на всю жизнь через неё будет проходить его кровь и что даже на смертном суде они будут связаны пуповиной их ребёнка.

Марина шла вдоль дороги и думала, что же ей предпринять. Мимо, резво плескаясь и топоча в лужах, проехал «Мерседес», вследствие чего её костюм стал похож на полотна художника Точка, упрямого последователя пуантилизма, который с щедростью разбрызгивал краски по загрунтованному холсту. К тому же грязная вода, пробравшаяся в туфлю, хлюпала и хрюкала, разъедая светлые колготки отвратительными серыми потёками. Женщина скинула башмак и замахнулась им, но кинуть всё же не решилась. Она начала махать руками и браниться, так что грубые слова выскакивали изо рта крикливыми сгустками, а всё тело, казалось, раздёргалось злобой на отдельные части. «Мерседес» резко затормозил и стал сдавать назад, Марина тоже начала сдавать назад, испугавшись, что переусердствовала в проявлении гнева. Из машины вышел мужчина лет сорока пяти — подтянутый, загорелый, в белоснежном костюме и лайковых перчатках.

— Ба, Иосиф Борисович!

— Марина, что же ты не жалеешь себя. Так можно атипичную пневмонию подхватить!

И они бросились друг к другу на шею, в этом взаимном жесте было столько театрального, что Марина отпрянула, подумав про себя, что жизнь намного театральнее, чем театр жизнен. Она не любила современный театр, ей всегда казалось, что из него убрали реальность, доверху наполнив ватой и уложив в неё истуканов, у которых нет ни человеческих чувств, ни страстей, ни недостатков. Они стерильны, ненавязчивы и немного болезненны, как может быть болезненна пластмасса. А она, Марина Добродушева, настоящий молодец, потому как кипят в её сердце возрожденческие страсти, а вся жизнь подчинена планам, которым позавидовал бы Наполеон.

— Как я рада вас видеть!

— Не ври. — Иосиф Борисович наклонился и поцеловал ей руку, она почувствовала, как его усы щекочут кожу.

— Ой, не вру.

— Поедем обедать.

— Только надо по дороге заехать ко мне. Сами понимаете — не мешало бы переодеться.

— Конечно, мне очень хочется оказаться наедине с такой привлекательной женщиной. Но я спешу, поэтому предлагаю отправиться в «Вернисаж». Там большой выбор платьев.

— Это будет дольше.

— Поехали. Для женщины ты слишком несговорчива!