Чтение онлайн

–  Вы бы, товарищи, посмотрели, кто эти самолеты собирает. Мальчишки да девчонки! Из-за станка не видать. Им бы мяч гонять, а они по две нормы вырабатывают...

Больно было за нелепую гибель Павла Тарасова. Но мы прекрасно понимали и старого рабочего. Война! Она даже подростков заставила прийти на помощь взрослым. Пройдут годы, и повзрослевшие мальчишки и девчонки, свидетели сурового времени, все сделают, для того чтобы над Родиной никогда не грохотали военные грозы. Не по публикациям и рассказам, а по своей многотрудной жизни они осознают великую значимость слова "Мир".

* * *

Стремительно развивалось наступление Советской Армии. Каждый день приносил радостные сообщения об освобожденных родных городах. Не давая опомниться врагу, войска рвались на запад, к границам Восточной Пруссии. Наш полк едва успевал менять аэродромы.

С середины июля, по распоряжению штаба дивизии, я почти полностью переключился на воздушную разведку. Остальные летчики эскадрильи прикрывали боевые порядки наступавших наземных войск, особенно кавалеристов, преследовавших фашистов по белорусским лесам.

Однажды вечером меня вызвали на командный пункт полка и приказали завтра утром вылететь на разведку путей подхода вражеских резервов к Неману из районов Тильзита и Инстербурга. Вместе с лейтенантом Казаком мы изучили по карте маршрут полета, наметили план действий и легли спать.

На рассвете, задолго до вылета, нас разбудил гул авиационных моторов. Оказалось, что нашу эскадрилью подняли по тревоге. Мне стало как-то не по себе: подчиненные - в воздухе, а командир - на земле. Правда, и у меня есть задание, но все же... Группу повел Мартыненко, мой заместитель. Хотя я считал его хорошим летчиком и командиром, тревожное чувство не проходило. Я с нетерпением ждал возвращения группы.

Вот истребители один за другим подходят к аэродрому, садятся. Их шесть. А где же еще два? Бегу к самолету Мартыненко. Он с трудом вылезает из кабины, опираясь на правую руку. Левая - в крови. Пока подоспевший доктор перевязывает рану, спрашиваю, что случилось. Мартыненко, бледный и уставший, скупо рассказывает:

–  Нас навели на группу из шестнадцати "фоккеров". В бой пришлось вступить на горизонталях. Шувалов и я сбили по фашисту. Но и сами мы потеряли два самолета...

Неприятное известие. Когда я обо всем доложил командиру полка, тот преподнес еще один сюрприз:

–  Звонил генерал Савицкий. Он наблюдал за боем и остался недоволен действиями наших летчиков. Потребовал объяснений...

А вечером из штаба корпуса была получена телефонограмма о снятии меня с должности командира эскадрильи и назначении командиром звена. Такое решение, конечно, обидело и расстроило меня. Но делать нечего. Приказ нужно выполнять. А кому передать эскадрилью? Никто в полку не мог ответить на мой вопрос. Возникла своеобразная ситуация. Новый командир не назначен, я не имею права командовать, а эскадрилью без руководства оставлять нельзя. Тем более сейчас, когда вылетать приходится часто. Мартыненко отправили в госпиталь, и все обращались ко мне по любому вопросу. Распоряжений я не отдавал, но эскадрилья продолжала жить по заведенному порядку.

В конце июля войска 3-го Белорусского фронта перешли в наступление на каунасском направлении. Гитлеровцы оказывали упорное сопротивление, часто предпринимали контратаки. Вражеская авиация группами по пятнадцать-двадцать самолетов бомбила советские войска и переправы через Неман. Особенно напряженной была обстановка на правом фланге. Фашистское командование подтянуло резервы и бросило их в бой. На помощь нашим наземным войскам пришли бомбардировщики и штурмовики.

Наша эскадрилья сопровождала полк штурмовиков, который должен был нанести удар по колонне вражеских танков юго-западнее Шауляя. Вместе со своим ведомым Казаком я находился сзади и выше группы. Отсюда хорошо было видно, как штурмовики, устремляясь один за другим в пикирование, сбрасывали бомбы и вели огонь реактивными снарядами. Попытки фашистских истребителей помешать им ни к чему не приводили: наши летчики надежно прикрывали боевых друзей. Закончив работу, штурмовики взяли курс на свой аэродром. Мы шли рядом с ними.

До линии фронта оставалось километров восемь, когда на нас с Казаком свалились сверху две пары "фокке-вульфов". Имея преимущество в скорости и высоте, они стали поочередно атаковать нас. Мы еле успевали отворачивать от пушечных трасс, ища выхода из тяжелого положения.

–  Уходим на вертикаль! - кричу Казаку и тяну ручку на себя. Расчет прост: нужно использовать преимущество наших истребителей в этом виде маневра.

Но беда, как говорится, не приходит в одиночку. Едва мы оторвались от "фокке-вульфов" и облегченно вздохнули, как попали под атаку "мессершмиттов". Первая же вражеская очередь перебила у моего "яка" трос руля поворота. Самолетом стало трудно управлять. А фашисты продолжают наседать. Ну, думаю, все, конец. Сейчас "мессершмитты" подойдут поближе и в упор расстреляют подбитый самолет. И вдруг мелькнула мысль: а не попытаться ли использовать огонь своих зенитчиков? Это единственная надежда на спасение.

–  Пикируем к рубежу отсечения! - командую по радио ведомому.

С большим трудом я довернул самолет и направил его к земле. "Мессершмитты" бросились за мной, ведя огонь короткими очередями. Один из снарядов угодил в бронеспинку, и его разрыв оглушил меня. Осторожно вывожу "як" из пикирования и вижу, как с земли устремились вверх трассы зенитных автоматов. Они пересекают путь вражеским истребителям. Спасибо, друзья! Оглядываюсь, но вижу лишь одного "мессершмитта", уходящего на запад. Как потом выяснилось, второй был сбит зенитчиками.

Подойдя к аэродрому Шяуляй, пытаюсь выпустить шасси. Не получается. Видимо, повреждена воздушная система. Вот оказия! Что же делать? Садиться на бетонку с убранными шасси? Опасно. Самолет может загореться, и не успеешь выскочить из него. И бросать его жалко - из такого переплета вместе выбрались, да и пригодится он. После небольшого раздумья решаю садиться на грунт, параллельно бетонной полосе. Еле-еле разворачиваю "як" и плюхаюсь на землю. От резкого торможения бронеспинка срывается с кронштейна и бьет по спине. В глазах темнеет, позвоночник пронзает тупая боль. Меня вытаскивают из кабины, сажают в машину и отправляют в медсанбат.

Ночью медсанбат, расположенный на окраине Шауляя, подвергся жестокой бомбардировке. Около трех часов, с небольшими перерывами, фашистские самолеты висели над городом и методически бросали бомбы. Яркие вспышки и грохот разрывов, объятые пламенем дома, проклятия раненых - все это жутко действовало на психику. Хотелось сорваться с койки, бежать, зарыться глубоко-глубоко в землю. Но я не мог сдвинуться с места и покорно отдался в руки капризной фронтовой судьбе. И, к счастью, она оставила меня в живых наполовину оглохшего и охваченного нервной лихорадкой. Да, это страшно: чувствовать опасность и не иметь сил для борьбы с ней. Лучше любой бой, пусть самый безнадежный, но не пассивное ожидание решения своей судьбы...

Через несколько дней в медсанбат заявился Пасынок. С большим трудом нам удалось уговорить врачей отпустить меня в полк. Мне пришлось заверить медсанбатовское начальство, что буду обходить все противопоказанное...

–  Как дела в полку? - спрашиваю Пасынка.

–  Нормально, - отвечает он и улыбается. - Генерал Савицкий справлялся о твоем здоровье и сказал, что можешь принимать эскадрилью.

–  У кого?

–  У самого себя...

Хорошо возвращаться в полк в веселом настроении!