Чтение онлайн

1903 год стал поворотным в жизни Жаботинского. Он все еще был «вундеркиндом» Одессы, его носили на руках, но перед ним встал во всей своей мрачности еврейский вопрос. Начало его сионистской деятельности в России связано с идеей самообороны. В канун пасхи 1903 года распространились слухи о предстоящем еврейском погроме. Жаботинский немедленно стал действовать. Он послал письма десяти наиболее известным деятелям Одессы и предложил им организовать отряд самообороны. К своему большому удивлению, ни от кого из них он ответа не получил. Впервые в жизни он столкнулся с еврейским равнодушием, вызванным страхом, с одной стороны, и беспечностью, с другой: были еще люди, верившие, что можно надеяться на полицию, которая не допустит погрома. Жаботинский ненавидел позорное понятие «еврей под покровительством». Он решил действовать самостоятельно. Случайно ему стало известно, что в Одессе уже существует ядро самообороны, и он немедленно присоединился к нему. Вместе с несколькими молодыми людьми он собирал деньги и приобретал оружие. В одном из подвалов печатали на гектографе прокламации. «Их содержание было очень простым, – писал позже Жаботинский, – два параграфа из уголовного кодекса, в которых ясно сказано, что тот, кто убивает в целях самообороны, свободен от наказания, и короткий ободряющий призыв к еврейской молодежи – не подставлять шею под нож».

Но погром, который ожидался в Одессе, разразился в Кишиневе: 47 человек были убиты и сотни ранены, Весь просвещенный мир возмутило это злодеяние, еврейство впало в оцепенение. Газета «Одесские новости» получила денежные пожертвования и одежду для пострадавших, и Жаботинский был послан раздавать их в места кровавой расправы. Там он увидел своими глазами результаты резни и там же впервые встретился с лидерами русского сионизма (Усышкиным, Темкиным, Бернштейном-Коэном и другими) и поэтом Бяликом, выразившим свое гневное обвинение в поэме «В городе убийств» (по соображениям цензуры, она была переименована в «Немировское дело»). Вскоре Жаботинский перевел эту поэму на русский язык. Перевод, сопровождавшийся предисловием переводчика и прокламацией самообороны, был распространен среди всех еврейских общин России.

Хотя Жаботинский и утверждал, что «события нас ничему не учат, они являются результатом ненормального положения народа и следствием неспособности видеть вещи правильно», погром все же не прошел для него бесследно и способствовал сближению с сионистским движением в России.

Когда он вернулся в Одессу, его друг Шломо Зальцман предложил ему от имени сионистского общества «Эрец-Исраэль» поехать на Шестой сионистский конгресс в качестве делегата от этого общества. Он согласился, хотя ему не хватало полтора года до 24 лет – возраст, который по уставу давал право быть избранным в делегаты.

Этот конгресс в Базеле был последним, в котором участвовал Герцль. Именно на нем было обнародовано предложение найти страну взамен Эрец-Исраэль, вызвавшее буквально бурю негодования. Позднее Жаботинский признавался, что сионистские конгрессы его никогда не привлекали, но впечатление от этого первого, в котором участвовал, он сохранил в сердце, как самую дорогую память. Его очаровало яркое выступление Герцля. Впечатляли его страстная убежденность идеолога и величие лидера. И тем не менее, как и большинство делегатов из России, Жаботинский не допускал мысли о сионизме без Сиона. Он был среди 177 голосовавших «против» и вместе с ними покинул в знак протеста зал, когда было принято решение создать комиссию для изучения британского предложения о территории в Восточной Африке. Он присоединился к оппозиции, которую тогда возглавил еще не знакомый ему доктор Вейцман [1] . Но этот порыв был стихийным, а в глубине же души Жаботинский преклонялся перед Герцлем и готов был идти с закрытыми глазами за «последним главой израильской диаспоры».

На всю жизнь сохранил Жаботинский память о драматическом выступлении Герцля перед восставшими после исторического голосования «сионистами Сиона». Именно Жаботинский увековечил «речь примирения» Герцля, записав ее после заседания. В его ушах до самой смерти звучала клятва вождя, произнесенная на другой день перед всем конгрессом: «Если забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука…»

Всего один раз Жаботинский поднялся на трибуну конгресса. Он решил поддержать Герцля: российские делегаты подвергли лидера критике за то, что он поехал в Петербург и вел там переговоры с министром-антисемитом Плеве, считавшимся главным идеологом Кишиневского погрома. Жаботинский выступил на стороне Герцля. Зал загудел, многие требовали, чтобы Жаботинский покинул трибуну. Герцль подошел к молодому оратору и мягко сказал ему: «Ваше время истекло…»

Только эти слова услышал Жаботинский из уст лидера. По иронии судьбы их сказал учитель ученику, наследнику и продолжателю его пути в сионизме. Время Жаботинского тогда не истекло, оно начиналось: звезда одного лидера заходила, другою поднималась.

Смерть Герцля в 1904 году вызвала в сионистском движении замешательство. Появились даже сомнения, будет ли его детище существовать после него. Звуки извне стали проникать на еврейскую улицу и занимать умы молодежи. Были такие, которые смотрели на сионизм, как на маленькую мечту по сравнению с всеобщим рассветом, занимавшимся на горизонте. Надежда на решение еврейского вопроса на волне революционных преобразований в России особенно усилилась после русско-японской войны и революции 1905-1907 годов. Крепла сила «Бунда», верившего в социализм и еврейскую культурную автономию, поднимали голову и разного рода ассимилянты. Настроения сионистского меньшинства выразил Иосиф Клознер в статье «Оставшийся лагерь». На флангах движения наблюдалась растерянность, почти бессилие.

Капитулянтские настроения не затронули Жаботинского. Уже тогда проявилось его основное качество – не бояться остаться в меньшинстве. Он бесстрашно плыл против течения, веря, что довольно одной искры, чтобы разжечь пламя веры.

Вернувшись с конгресса, он вскоре уехал из Одессы – раздражали конфликты с полицией – и поселился в Петербурге, хотя не имел прав на жительство в столице. Он по-прежнему зарабатывал статьями в общерусской печати («Наша жизнь», «Русь») и по-прежнему был популярен, но душа его была отдана еврейскому народу и сионизму. В 1904 году был основан ежемесячник «Еврейская жизнь», который стал официальным органом сионистского движения в России. Со временем он был преобразован в журнал «Рассвет», просуществовавший 30 лет в Москве, Берлине и Париже. Это издание выполнило историческую роль в истории российского сионизма. С первого номера Жаботинский стал в нем центральной фигурой.

«Рассвет» возвестил веху сионизма в России. «Духовным отцом» редакции был Авраам Идельсон, а путеводной звездой – Зеев Жаботинский. Журнал активно выступал против ассимилянтов и «Бунда», проводил идеи самообороны и национальных прав евреев России. Жаботинский был блестящим полемистом, обладавшим железной логикой и острым умом. Однако он не опускался до личных выпадов, хотя и бил иногда «ниже пояса». Но даже самые ярые его противники всегда отмечали его рыцарское поведение.

«Весна» в России пробудила надежды и среди евреев, занимавших но численности четвертое место среди народов империи. Теперь борьба шла не только за равноправие, но и за национальные права. В ней Жаботинскому принадлежала ведущая роль. Подтверждением этого могут служить формулировки Гельсингфорской программы о правах национальных меньшинств.

Некоторые сионисты усматривали в его идеях ошибки. Они полностью отрицали диаспору и не видели пользы в попытке использовать ее. По их мнению каждое отклонение от дороги к Сиону наносило вред движению. Не так думал Жаботинский, не усматривавший в требовании национального равноправия противоречия с последовательным сионизмом. Напротив, он хотел возложить на сионистов дополнительную задачу: направить диаспору на осуществление идей сионизма. «В диаспоре мы не создаем никаких ценностей, – говорил он, – единственное, что можно делать сейчас, это организовать еврейство для взаимопомощи перед исходом из Египта». Это был отзвук требования Герцля завоевать еврейские общины в странах рассеяния для сионизма. Жаботинский не отказался от принципа ликвидации диаспоры, и в гельсингфорской программе хотел создать предварительные условия для этой ликвидации.

Гельсингфорская программа была сформулирована в ряде встреч представителей печати и принята на третьей всероссийской конференции сионистов в 1906 году в Гельсингфорсе, ныне Хельсинки… Отцом программы считается Идельсон, но ее главным редактором был Жаботинский (помогал ему Ицхак Гринбаум), считавший ее до конца жизни вершиной своей сионистской молодости, мечтой объединенного сионистского лагеря, сочетавшего политические взгляды Герцля с «практической работой» палестинофилов.

Хотя Жаботинский и уделял основное внимание идеям сионизма, он не отошел окончательно от русской литературы, правда, его связь с ней стала намного слабее. На это сетовали некоторые русские писатели, следившие за его творчеством. Он очень интересовал Максима Горького. Когда появилась в печати поэма Жаботинского «Бедная Шарлотта» (о женщине, убившей Марата), Горький восторженно отозвался о ней и даже дал указание издательству «Знание», которое возглавлял, приобрести право на распространение всего тиража. К сожалению, была реализована только половина тиража, остальное конфисковали власти, усмотревшие в произведении поощрение террора. Позднее (в 1913 году), прочитав комедию Жаботинского «Чужбина», Горький писал знаменитому еврейскому адвокату, защитнику Бейлиса, Оскару Грузенбергу: «…Превосходное произведение, и вообще Жаботинский удивительно интересный человек… его комедия взволновала меня до глубины души». Другой известный русский писатель, Куприн, сказал про Жаботинского, «что у него врожденный талант, он может вырасти в орла русской литературы, а вы украли его у нас, просто украли… Боже мой, что вы сделали с этим молодым орлом? Вы потащили его в еврейскую Черту оседлости и обрезали его крылья…»