Чтение онлайн

Единственной сферой, в которой Майкл пока не преуспел, были отношения с девушками. Со времен колледжа он дважды завязывал серьезные отношения, но они рушились из-за его одержимости учебой: “Как правило, девушки считают человека, просыпающегося среди ночи, чтобы послушать английские записи, нелепым”. В глубине души Майкл был романтиком: “Если жена действительно тебя любит, ей безразлично все, кроме твоей души”. И он не уделял такого внимания деньгам, как его ровесники. Майкл показал мне несколько учебных диалогов. Один был таким:

– You look good today. [Ты хорошо сегодня выглядишь.]

– Thanks. [Спасибо!]

– Do you love те? [Тылюбишьменя?]

– No, I only love money. [Нет. Я люблю только деньги.]

Майкл то и дело просил меня взглянуть на его записи или проверить грамматику в отрывках, которые он сочинил для учеников. Меня поражало, как уверенно он ставил себя в центр. Китайцы старших поколений не могли себе этого даже представить. Я однажды спросил его отца о трех десятках лет, которые он провел на угольной шахте. Он сказал: “Все шахты опасны. То были трудные времена. Мы зарабатывали юаней шестьдесят в месяц”. Вот и все, что он рассказал.

Майкл, напротив, воспринимал свою жизнь как эпос, с поражениями и победами:

В 2002–2007 годах мне было очень одиноко и неуютно. Мне хотелось чего-то грандиозного. Я не желал себе обычной жизни… Был ли я обречен на неудачу? Что мне следовало делать? Возможно, мне суждено остаться ничем не примечательным человеком… Но почему я должен быть как все лишь потому, что родился в бедной семье?

Он полагал изучение английского моральным правом и внушал ученикам: “Вы – хозяева своей судьбы. Вы заслуживаете счастья. Заслуживаете права быть не такими, как все”.

Глава 12

Искусство сопротивления

Чем упорнее компартия боролась с сетевой культурой, тем ершистее та становилась. В ответ на объявленное в 2009 году намерение властей избавить Сеть от “вульгарности” пользователи изобрели похожую на альпаку “илистую лошадь” (con'im; на китайском созвучно с “поимей свою мать” – c`ao n ma). Сутки спустя мультяшная лошадь резвилась по всему интернету Нередко “илистая лошадь” появлялась в клипах с другим героем – “речным крабом” (hexie), выдуманным в насмешку над не чуждой компартии “гармонией” (hexie). Каждая сетевая острота или каламбур были, по сути, предъявляемым государству средним пальцем руки. Цензоры забеспокоились. Я получил сообщение:

Любой контент с “илистой лошадью” запрещено распространять и рекламировать. Это касается всех вымышленных существ, а также речных крабов.

Запрет не помог. Вскоре появились футболки с “илистой лошадью” и мягкие игрушки. Никто не отнесся к этому символу так восторженно, как художник Ай Вэйвэй. Он сфотографировался голышом в прыжке и с прижатой к гениталиям игрушечной “илистой лошадью”. Снимок он назвал так: “Илистая лошадь прикрывает середину”. Звучит это почти как “поимей свою мать, ЦК [партии]”.

Пока Ай Вэйвэй придумывал люстры, чтобы высмеять нуворишей, и налаживал отношения с Западом, посылая за свой счет туристов в Германию, внимание к нему как к художнику и архитектору росло. Его работа над общественными проектами привела к сотрудничеству с политиками на таком уровне, на котором ему действовать еще не приходилось, и Ай увидел, “как все это устроено, как работает… И стал очень критично относиться к тому, как это работает”. Со временем Ай стал самым убежденным китайским новатором в искусстве провокации. Хотя художник консультировал швейцарскую фирму “Херцог и де Мерой”, разработавшую проект Национального стадиона в Пекине, еще до завершения его постройки он назвал Олимпиаду “фальшивой улыбкой”, скрывающей проблемы Китая.

Ай Вэйвэй напоминал Фальстафа: с большим животом, мясистым выразительным лицом и черной с проседью бородой. Он производил внушительное впечатление, пока не делился своим взглядом на мир. “Его борода – это грим”, – сказал мне однажды его брат Ай Дань. Художник жил и работал на северо-восточной окраине Пекина в комплексе мастерских, которые он построил сам – эксцентричном улье, который один его друг называл “чем-то средним между монастырем и мафией”. За металлическими воротами бирюзового цвета открывался сад с травой и бамбуком, окруженный воздушными зданиями из стекла и бетона. Ай Вэйвэй и его жена Лу Цин, тоже художница, занимали одну часть двора, а несколько десятков ассистентов – вторую. Посетители (как и престарелый кокер-спаниель Данни и полудикие кошки, иногда ломавшие архитектурные макеты) гуляли, где хотели.

У них с женой не было детей. У Ай Вэйвэя был маленький ребенок от внебрачной связи с женщиной, работавшей над одним из его фильмов. Они жили рядом, и каждый день он проводил отчасти с ними. Отцом Ай быть не желал. “Она сказала: ‘Я хочу иметь ребенка’, – рассказывал он. – И я ответил: “Не думаю, что мне стоит иметь детей, но если ты настаиваешь, это твое право, я буду исполнять отцовские обязанности’”. Ай был доволен тем, что ошибся насчет отцовства: “Так называемый интеллект не нужно переоценивать. Когда происходит нечто неожиданное, это может оказаться приятным”.

Ай Вэйвэй проводил много времени в разъездах, и у него была квартира в Челси (Манхэттен). В Китае его легче всего можно было найти в мастерской. Для культурной жизни Пекина она стала значить почти то же, что “Фабрика” Энди Уорхола. Ай бродил между зданиями днем и ночью, и было трудно понять, когда он работает, а когда нет. В последние годы граница между работой и жизнью стала почти неразличима. Узнав о “Твиттере”, Ай стал одним из активнейших китайских пользователей и нередко проводил в Сети восемь часов в день. Я спросил его, не отвлекает ли это от занятий искусством.

Мне кажется, моя позиция и мой стиль жизни и есть мое главное произведение. Другие вещи можно коллекционировать, некоторые можно повесить на стену, но это просто привычный взгляд. Мы не должны делать нечто лишь потому, что так делал Рембрандт. Если бы Шекспир жил сейчас, он, возможно, писал бы в “Твиттере”.

Аю нравилась спонтанность. Он видел в ней особый смысл для китайцев: это был “первый за тысячу лет шанс воспользоваться свободой выражения”.

Спустя десять месяцев после землетрясения в Сычуани и девять месяцев после расследования, предпринятого Ху Шули, Ай Вэйвэй понял, что именно ему не дает покоя: правительство отказалось назвать имена погибших школьников или хотя бы подсчитать жертвы. Неоднократные запросы власти проигнорировали. Не были обнародованы ни список жертв, ни их число, ни доклад о причинах трагедии. Тех из родителей, которые требовали информацию чересчур настойчиво, арестовывали. Это привело Ая в такую ярость, какую никогда не вызывали более абстрактные политические проблемы: “Мы начали задавать простые вопросы: кто погиб, как их зовут?” В блоге Ай обрушился на чиновников, ответственных за район, где случилось бедствие: “Они скрывают факты во имя стабильности, угрожают, сажают в тюрьму, преследуют родителей, требующих правды, бесстыдно попирают конституцию и основные права человека”.

В декабре Ай начал “гражданское расследование”, чтобы задокументировать, как и почему разрушилось столько школ – и собрать столько имен жертв, сколько возможно. Он набрал волонтеров, и в Сычуани они установили 5212 имен и проверили их через родителей, страховые компании и другие источники. Результаты – восемьдесят листов бумаги с именами и датами рождения на стене в кабинете Ая. Ежедневно он публиковал в “Твиттере” имена школьников, родившихся в этот день. “Сегодня – семнадцать, – сказал мне Ай как-то зимним утром. – Это больше, чем в остальные дни”.