Век невинности
Шрифт:
Впервые Мэй осталась надолго наедине со своим мужем, но она по-прежнему воспринимала его как близкого друга, как товарища ее детских игр. Никого она так сильно не любила, как Ачера, никому не доверяла так, как ему. И вот, став его «законной супругой», «замужней дамой», она не в состоянии была понять всей волнующей прелести их романтического путешествия.
Он вспомнил тот урок, который она преподала ему в уголке старого заброшенного сада испанской миссии в Сан-Августине. До этого он и не подозревал, что девушка, лишенная воображения, способна на истинно глубокие чувства. Но она удивила его, слишком быстро спрятавшись обратно, в раковину своей девичьей стыдливости. Еще тогда ему начало казаться, что она так и пойдет по жизни, раскрываясь понемногу, как розовый бутон навстречу солнцу, но так никогда и не отважится на более смелое проявление чувств, чем, скажем, прикосновение руки или объятия, или взгляд украдкой.
Возможно, именно наивность делала ее взгляд таким прозрачным, а черты лица — скорее типичными, нежели индивидуальными. С равным успехом с нее могли бы ваять статую греческой богини или Женской Добродетели. Ее нежная кожа порозовела, и это могло быть признаком внутреннего сопротивления и самозащиты (едва ли в ней пробудилось настоящее желание). И все же этот ее взгляд непотревоженной юности не позволял ему считать ее скучной или равнодушной. Она казалась ему чистым и наивным созданием.
Предаваясь всем этим мыслям, Ачер вдруг со страхом обнаружил, что пытается взглянуть на Мэй со стороны, глазами чужого человека, и поспешил переключиться на более «безопасные» воспоминания, связанные с событиями дня — венчанием, приемом у старой Кэтрин Мингот и их чествованиями.
Когда они с Мэй делились своими восторгами, вспоминая свадьбу, последняя не скрывала безудержной радости, которая переполняла ее.
«Но, признаться, я была удивлена, что тетя Медора все-таки приехала! Элен писала, что они обе неважно себя чувствуют и сейчас не в состоянии отправляться куда бы то ни было. Честно говоря, я бы предпочла видеть Элен на нашей свадьбе! Ты уже успел полюбоваться теми старинными кружевами исключительно тонкой работы, которые она прислала мне в подарок?»
Ачер знал, что рано или поздно ему придется все рассказать Мэй, но что-то (возможно, внутреннее неприятие самой ситуации, в которую он неминуемо поставил бы всех троих) удержало его от этого.
«Да, я… я их видел. Чудесная работа!» — ответил Ачер, стараясь не смотреть на нее. Он выдавил из себя эти несколько слов, которые сложились в жалкую фразу, напоминавшую ему карточный домик, готовый рассыпаться при легком дуновении ветерка.
«Ты не устала, дорогая? Хорошо бы нам выпить крепкого чая, когда мы доберемся до места! Не сомневаюсь, что тетушки все подготовили к нашему приезду!» — резко переменил он тему разговора, беря ее за руку. Он вдруг вспомнил великолепный чайный сервиз, подаренный им Бьюфортами, к которому чудесным образом подошли поднос Ловелла Мингота и столовое серебро.
Когда над миром опустились сиреневые весенние сумерки, поезд прибыл в Райнбек, и они зашагали по платформе к экипажу, который давно их ждал.
«О, как это любезно со стороны Ван-дер-Лайденов! Они прислали за нами свой экипаж из Скайтерклифа!» — воскликнул Ачер, когда к ним подошел невозмутимый кучер и принял у служанки Мэй часть багажа.
«Мне очень жаль, сэр, но в доме у леди Дюлак произошла авария: лопнул паровой котел и теперь там по колено воды. Случилось это вчера и мистер Ван-дер-Лайден, который узнал об этом сегодня утром, велел нам подготовить старый каменный дом к вашему приезду. Надеюсь, вам будет уютно в нем, сэр! А дамы Дюлак прислали свою повариху, чтобы вы себя чувствовали совсем как в Райнбеке!»
Казалось, Ачер не слышал слов кучера, и тот повторил их медленнее, извиняющимся тоном: «Не беспокойтесь, сэр, все там точно так же, как в Райнбеке! Уверяю вас…»
И тут в тягостной тишине прозвучал бодрый голосок Мэй:
«Точно так же, как в Райнбеке? Старый дом? Да нам в нем будет в тысячу раз лучше, не правда ли, Ньюлэнд? Как мило, что мистер Ван-дер-Лайден об этом позаботился!»
Когда служанка Мэй уселась рядом с кучером, расположив блестящие «свадебные» саквояжи на переднем сиденьи, и экипаж тронулся, Мэй весело продолжала:
«Представляешь, мне ни разу не приходилось бывать внутри этого дома! А тебе? Ван-дер-Лайдены редко кому его показывают. Но они открывали его для Элен. Она мне рассказывала, что там так уютно! И еще говорила, что это единственный дом в Америке, в котором она могла бы обрести свое счастье».
«А мы там обретем свое, не правда ли?» — весело воскликнул ее муж, и она ответила с мальчишеским задором и озорной улыбкой:
«Это еще только начало! Удача не покинет нас, пока мы вместе!»
Глава двадцатая
«Конечно, мы должны пообедать с миссис Карфри, дорогая!» — сказал Ачер, и его жена взглянула на него, притворно нахмурившись. Они сидели за столом, заставленным знаменитой английской фарфоровой посудой, в своем лондонском пансионе.
В опустевшем под осенними дождями Лондоне Ачер знал только двоих; и этих двоих он упорно избегал, следуя неписаному нью-йоркскому закону, запрещавшему знакомым докучать друг другу, где бы то ни было и, в особенности, за границей.
Миссис Ачер и Дженни, к примеру, во время своих визитов в Европу настолько сжились с этим правилом, что при встрече с дружелюбными соотечественниками обдавали их таким холодом, что у тех сразу отпадало желание с ними общаться. Обеим дамам даже удалось свести все разговоры с иностранцами к формальному обмену двумя-тремя словами в отелях и на вокзалах. Что касается остальных лиц, принадлежавших к их кругу, то они держались заграницей и вовсе надменно. Так что если миссис и мисс Ачер не удавалось встретить Минготов, Чиверсов или Дедженитов, — месяцы нескончаемых разговоров тет-а-тет были им обеспечены. Но судьба так часто устанавливает свои правила игры! И вот однажды вечером в дверь номера ботсенской гостиницы, в котором остановились наши дамы, постучали. Дженни, открывшая дверь, увидела на пороге одну из англичанок, проживавших в соседнем номере. Их имена, стиль одежды и социальное положение с некоторых пор стали ей известны. Дамы спросили миссис Ачер, нет ли у них в дорожной «аптечке» линимента. Как выяснилось, ее сестра, миссис Карфри, заболела бронхитом. К счастью, у запасливой миссис Ачер, которая предпочитала путешествовать во всеоружии, всегда имелся полный набор медикаментов, и она нашла в нем жидкую мазь для растирания.
Миссис Карфри и в самом деле серьезно заболела, и они с сестрой, мисс Гарли, с которой путешествовали вдвоем по стране, были бесконечно благодарны миссис Ачер и ее дочери за их помощь. Леди из Нью-Йорка не только снабдили больную необходимым лекарством, но и, окружив ее заботой, предоставили в ее распоряжение свою опытную служанку, которая не отходила от постели миссис Карфри до тех пор, пока та не выздоровела.
Когда мать с дочерью покидали Ботсен, у них и в мыслях не было, что им предстоит снова встретиться с миссис Карфри и мисс Гарли. С точки зрения миссис Ачер, было бы просто нелепо продолжать знакомство с «иностранками», которым они оказали ни к чему не обязывающую услугу, — по существу, врачебную помощь. Но миссис Карфри с сестрой, разумеется, не догадывались о существовании неписаного нью-йоркского закона (а если бы даже догадывались, то, скорее всего, не придали бы ему большого значения) и, чувствуя себя связанными с «замечательными американками» вечной благодарностью, мечтали продолжить знакомство. («Они были так добры к нам в Ботсене!») С тех пор, с трогательной преданностью, сестры старались воспользоваться любой возможностью, чтобы повидаться с миссис Ачер и Дженни во время их поездок в Европу; и всякий раз они проявляли завидную изобретательность, вычисляя, когда американки остановятся в Лондоне — в начале своего путешествия или на обратном пути в Штаты. Их дружба стала настолько тесной, что когда бы миссис Ачер и Дженни ни покидали «Браун-холл», они всегда обнаруживали у его дверей двух любящих их англичанок, с нетерпением ожидающих их выхода. Даже хобби у них были одинаковы: все четверо обожали выращивать папоротники в архаических вазах, плести макраме и вязать кружева; они зачитывались мемуарами баронессы Бансен и обсуждали проповеди главных лондонских пасторов. Как выразилась миссис Ачер, Лондон в ее представлении отныне ассоциировался с миссис Карфри и мисс Гарли; поэтому к тому времени, когда состоялась помолвка Ньюлэнда, между обеими семьями установились такие прочные связи, что всем показалось вполне естественным, что обе англичанки были приглашены на свадьбу. Приехать они не смогли, но прислали в подарок новобрачной коробку очаровательных альпийских первоцветов.
А когда молодожены готовились к отплытию в Европу, миссис Ачер крикнула сыну на прощание:
«Ты должен представить Мэй миссис Карфри!»
Ньюлэнд с женой пропустили мимо ушей эти слова миссис Ачер, долетевшие до них с пристани. Но миссис Карфри, с присущей ей и ее сестре находчивостью, узнала местопребывание молодой четы и послала ей приглашение на званый обед, который устраивала в их честь. Мэй Ачер оттого и нахмурилась, что перед ней лежало это приглашение. Теперь они будут вынуждены срочно перекраивать свои планы, отодвинув в сторону чашки с чаем и сдобные булочки.