Век невинности
Шрифт:
В каждом взгляде и в каждом прикосновении была эта искусная, тонко завуалированная ложь. Без нее не обходилась ни одна ссора, и ею было насыщено любое проявление заботы; ложь была в каждом слове или молчании.
В общем и целом, миссис Торли Рашворт было значительно легче лгать, чем Ачеру, и сама ее ложь не казалась ему такой подлой, как его. Традиционно, к женской лжи относились более снисходительно: женщина считалась существом подчиненным, всецело зависящим от мужчины. А посему ей прощались смена настроений и всплески эмоций, проявление которых считалось непозволительным для мужчины. Поэтому, даже в пуританских обществах подозрительных и неверных мужей обычно поднимали на смех.
Но в мире, в котором жил Ньюлэнд Ачер, никто не позволил бы себе смеяться над обманутой женой. Мужчину же, чьи любовные похождения продолжались после его женитьбы, обдавали волной презрения. Конечно, на урожайном поле вырастал иногда дикий овес, но его можно было скосить только один раз… И сам Ачер всегда придерживался этой точки зрения. В глубине души он, например, с презрением относился к Лефертсу. Но его любовь к Элен Оленской была совершенно уникальным явлением, и он никогда бы не посмел поставить ее имя рядом с именем такого человека, как Лефертс. Впервые Ачеру пришлось столкнуться с подобным «уникальным случаем» в летописи своих любовных историй. Элен Оленская не походила ни на одну другую женщину в мире, а он выделялся среди других мужчин. Поэтому, их ситуация была особенной и неповторимой и, с точки зрения Ачера, не подлежала вынесению на общественный трибунал. Они должны были сами вынести себе приговор…
А минут через десять он поднимется по ступеням в свой дом, и там его встретят Мэй и старые привычки; и там его опять будут мучать мысли о долге и обязанностях, которым люди его круга придают такое большое значение… На углу он остановился и зашагал по Пятой Авеню.
Перед ним в зимней ночи вырисовывался фасад большого дома с темными окнами. Когда молодой человек проходил мимо, он думал о том, как часто раньше в них горел свет, парадные лестницы были покрыты коврами, а экипажи выстраивались в два ряда вдоль тротуара. Здесь, в оранжерее, темные окна которой выходили в переулок, он впервые поцеловал Мэй. Там, в танцевальном зале, она явилась ему в свете тысячи свечей, высокая и смеющаяся, как сама Диана.
И теперь в этом доме было темно, как в могиле, только в окнах первого этажа горели газовые рожки, и верхний этаж был кое-где освещен тусклым светом ночников. Там, где шторы на окнах не были задернуты, молодой человек мог видеть внутреннюю обстановку. Завернув за угол, он увидел экипаж миссис Мэнсон Мингот, стоявший у подъезда. Какой отличный случай представился бы Силлертону Джексону, если бы он проходил сейчас мимо! Ачера растрогало то, как старая Кэтрин отнеслась к идее мадам Оленской навестить миссис Бьюфорт. Казалось, в пуританской морали старого Нью-Йорка была пробита брешь. Но он понимал, что с легкой руки мадам Оленской члены общества начали проводить время в салонах, и теперь они спокойно закрыли бы глаза на ее визит к кузине.
Ачер остановился и посмотрел на одно из освещенных окон. У него было ощущение, что обе дамы сидели именно в той комнате; Бьюфорт, вероятно, искал у кого-нибудь поддержки в это время. Поговаривали, будто он сбежал из Нью-Йорка вместе с Фанни Ринг, но миссис Бьюфорт опровергала эти слухи.
Пятая Авеню лежала перед Ачером в ночи, как на ладони. На ней не видно было ни души. В этот час большинство людей обычно переодевались к ужину. Втайне он радовался, что никто не увидит, как Элен будет выходить из дома Бьюфортов. Стоило ему об этом подумать, как дверь отворилась, и графиня Оленская начала спускаться по ступенькам. Позади нее замерцал слабый свет, — как если бы кто-нибудь освещал ей путь. Элен обернулась и сказала тому, кто стоял за ее спиной несколько слов, после чего дверь закрылась, и она продолжила спускаться вниз по лестнице.
«Элен», — позвал он ее тихим голосом, когда она ступила на тротуар.
Мадам Оленская замерла на месте, и Ачеру показалось, что она слегка вздрогнула. В тот же момент он увидел двух молодых людей, одетых с иголочки, которые направлялись ей навстречу. Их меховые пальто и белые шарфы выглядели весьма эффектно и показались Ачеру знакомыми. В руках они держали скомканные лайковые перчатки. Ачер несколько удивило то обстоятельство, что такие представительные молодые мужчины собрались отправиться в гости в столь ранний час. Но тут он вспомнил, что Чиверсы, чей особняк находился в соседнем квартале, собирались устроить пати в честь Аделаиды Нельсон, исполнительницы главной женской роли в спектакле «Ромео и Джульетта». Должно было собраться много народу, и ему пришло в голову, что эти двое — из числа приглашенных.
«Я так счастлив, что вижу вас! — прошептал он, сам не понимая, о чем говорит. — Теперь мы с вами будем вместе!»
«О! — воскликнула мадам Оленская. — Так это бабушка вам сказала, где я?»
Он смотрел на Элен, но краешком глаза наблюдал за тем, как Лефертс с Чиверсом направились к противоположному углу здания, пересекли Пятую Авеню и молча разошлись в разные стороны. Это была своего рода мужская солидарность, к которой и он иногда позволял себе прибегать. Но теперь он был возмущен. Неужели она и в самом деле думает, что они с ним будут жить вот так? Но если нет то, что еще может она ему предложить?
«Я должен увидеться с вами завтра — где-нибудь в уединенном месте, где нам никто не помешает», — сказал он, и ему показалось, что его слова прозвучали слишком резко.
Мадам Оленская вздрогнула и направилась к экипажу.
«Вы, конечно, знаете, что я остаюсь у бабушки!» — сказала она, чувствуя, что необходимо объяснить Ачеру, что произошли изменения в ее планах.
«Нам непременно нужно где-нибудь поговорить наедине», — продолжал Ачер настаивать на своем.
Элен усмехнулась, и это чуть не вывело Ачера из себя.
«В Нью-Йорке? Но здесь нет ни церквей, ни мемориалов!»
«Но есть же музей Изобразительных Искусств в парке!» — заметил Ачер. Она вопросительно взглянула на него, и он добавил: «В половине третьего я буду ждать вас у входа…»
Элен, ничего не спрашивая, отвернулась и села в экипаж. Когда он тронулся с места, Ачер увидел, как графиня наклонилась вперед, и ему показалось, что в темноте она помахала ему рукой. Он провожал ее взглядом, охваченный противоречивыми чувствами. У него вдруг сложилось впечатление, что он разговаривал не с дамой его сердца, а с женщиной сомнительного поведения, которую он только что пригласил скрасить свой досуг. Ачер проклинал себя за бедность собственного вокабуляра любви, пленником которого он себя чувствовал.
«Она придет!» — успокаивал он себя.
Пройдя зал Метрополитен-музея, где была представлена коллекция карикатур Вольфа, Элен и Ачер оказались в длинном коридоре, который, в конце концов, завершился небольшим тупичком; в нем на застекленных эбонитовых стеллажах хранились не пользовавшиеся особой популярностью древнеримские реликвии. Они решили обосноваться в этом тихом уголке и устроились на диване рядом с батареей центрального отопления. Сидя в тишине, влюбленные смотрели невидящими глазами на бренные останки римлян, помещенные под стеклом.
«Странно, — заметила мадам Оленская, — но мне никогда не приходилось бывать здесь раньше!»
«Тогда, полагаю, когда-нибудь этот музей станет знаменитым».
«Да», — согласилась она с рассеянным видом, а потом поднялась и подошла к одному из стеллажей. Ачер, оставшись сидеть на диване, наблюдал за тем, как легко она двигалась. Ее движения были такими же пластичными, как у совсем юной девушки. Ей ничуть не мешали тяжелые меха, которые были на ней надеты. От каждого движения изящное перо цапли, воткнутое в ее меховую шапочку, плавно покачивалось. Ачер любовался темными завитками волос, которые напоминали венец из листьев виноградной лозы. Один-два завитка выбились из прически и падали ей на щеку. И он, как и тогда, когда они встретились впервые, был поглощен созерцанием всех этих деталей, делавших ее особенной и непохожей на всех остальных. Он тоже поднялся и подошел к стеллажу, у которого стояла Элен. На полках были сосредоточены находки из раскопок: едва узнаваемая древняя утварь, фрагменты орнаментов, безделушки, выполненные из стекла, глины, бронзы, покрытой патиной, и прочие сохраненные временем предметы старины.