Чтение онлайн

Правда, они совсем забыли про червонцы. Червонцев было 103 штуки, и для понимания современной стоимости этого сокровища Алексей в полной мере воспользовался технологиями нового века, справившись через компьютер. Оказалось, что золотые червонцы будут стоить порядка полутора миллионов рублей.

– - Да, -- процедил сквозь зубы Здравый, -- раньше на эти деньги можно было вооружить батальон или целый год содержать на конспиративных квартирах партизанский отряд. А теперь -- нам с тобой на подъём по семьсот тысяч едва ли хватит. Машеньке мы вряд ли поможем -- по крайней мере, если помогать станем деньгами. А у тебя-то у самого -- какие планы? Не век же нам в твоей бывшей квартире сидеть.

– - Пока особых планов нет. Выправлю документы -- осмотрюсь, попробую поездить по городу, пожить самому. А дальше -- посмотрим. Я же историк, и хотел бы по этой свой специальности и продолжать.

– - А жить где будешь?

– - Где жить? Пока не думал.

– - Очень зря, что не думал. Работу по специальности ты сможешь сыскать, боюсь, только в Москве, а жилье за зарплату историка обретёшь только в глухой провинции. Начальный капитал в столице за пару месяцев подчистую спустишь.

– - Тогда что ж! Уеду из Москвы.

– - Если уедешь -- то тогда забудь про любимую работу.

– - А если служебное жильё дадут?

– - Сегодня -- не дают.

– - Хорошо. А у тебя у самого какие тогда планы?

– - Разумеется, постараюсь из Москвы смыться. И чем скорее, тем лучше. Куплю где-нибудь в деревеньке домик -- и стану мелкобуржуазным элементом. Авось протяну как-нибудь.

– - Окулачишься?

– - Ну да, вроде того. Хотя по духу своему я однозначно городской пролетарий. А может быть -- даже и интеллигент. Когда-то лучше меня никто радиоприемники чинить не мог. Только вот техника теперь не та, и мне её уже не догнать... Поэтому, думаю, придётся уходить в сельское хозяйство.

Ничего не отвечая, Алексей прошёл на кухню и вернулся с картонным саквояжиком, содержащим несколько бутылок заграничного пива.

– - Опять трофейное?

– - Ну да, немецкое. Хочу кино посмотреть -- не возражаешь?

В этот раз поставили на просмотр один из дисков со специально сделанными Борисом подборками документальных фильмов о событиях, происходивших в шестидесятые-семидесятые годы. Исторически кадры Карибского кризиса, лунной гонки и перекрытия сибирских рек надолго приковали внимание и отвлекли от неприятных мыслей. Время пролетело незаметно, и когда подошло время ужина, то звонить в ресторан из экономии не стали, обойдясь остатками салатов и колбас со вчерашнего застолья. Поужинав, перешли на изучение восьмидесятых годов, начавшихся с помпезных похорон трёх генсеков и завершившихся развалом страны. Смотрели молча и напряжённо, не обмениваясь комментариями и стараясь получше запомнить каждое лицо и каждую деталь.

Где-то после одиннадцати вечера из прихожей послышался глухой перезвон ключей и звук отпираемого замка. Приехал Борис.

– - Не скучаете? Я только переночевать. Завтра к восьми утра назад, водопроводчики трубу только будут варить...

– - Да ты бы остался на даче! Что за нужда себя гонять?
– - удивился Здравый.

– - Да... можно было. Ну ничего. Нужна, видимо, порция общения с вами.

Алексей с Петровичем удивлённо переглянулись. Неужели для Бориса столь важны эти во многом беспредметные разговоры на случайные темы? Неужели они представляют для него интерес не с точки зрения какого-то долгосрочного замысла, в наличии которого они начали было его подозревать, а нужны просто так, нужны лишь своим существованием и присутствием? Но тогда кто же этот человек?

Борис тоже, по-видимому, уловил эту неопределённость, обозначившуюся в их взаимоотношениях. Переодевшись и умывшись, он вернулся в гостиную с твёрдым намерением посвятить предстоящие ночные часы каким угодно беседам и выяснению позиций, но только не сну. Правда, от пива он наотрез отказался, сославшись на то, что наутро ему садиться за руль.

– - Кто-нибудь из вас прочитал "Архипелаг ГУЛАГ"? Я оставлял его на полке, -- поинтересовался Борис, когда очередной документальный диск завершился сюжетом о возвращении в Россию Солженицына.

– - Не то чтобы внимательно и до конца -- но просмотрел книгу вполне предметно, -- ответил Алексей.

– - И что скажешь? Похоже на правду?

– - На девять десятых -- правда. Но одна десятая -- это субъективный взгляд автора, который он преподносит как истину и окончательную данность. Но автор -- настоящий мастер, поскольку умудрился свою личную позицию представить правдой всеобщей.

Ответ Борису понравился, и он широко и открыто улыбнулся:

– - Если хотите знать моё мнение, то для меня Солженицын -- большая сволочь.

– - А вот это интересно!
– - отозвался из полутёмного угла Петрович.
– - Я хотя книгу Солженицына не читал, но немного в курсе. Так вот, всё должно было быть наоборот -- мы, недобитые чекисты, против написанного им, а современный москвич -- за. Или ты, Алексей, занимаешь центристскую позицию?

– - В каком смысле -- центристскую?

– - В том, что нашу с тобой "эпоху террора" добра и зла было поровну. Али как?

– - Добра было больше. Я что-то, Петрович, тебя не совсем понимаю. Ты полагаешь, что действия Сталина необходимо осудить?

– - Ха! Вот и ты, Алексей, попался в эту ловушку. А ведь её чертовски искусно придумали: если ты за Сталина, то значит и за репрессии, и нет тебе прощения в цивилизованном обществе. А самое-то главное -- остаётся за кадром!

– - Браво, Петрович, браво!
– - Борис вскочил и энергично провёл рукой по воздуху, обозначая верно найдённый окончательный ответ.
– - Именно так: главное -- за кадром. Любая жизнь многопланова и многоцветна, и марать её единственным цветом -- как минимум признак скудоумия. Вот ты, Алексей, почему то, что ты назвал "личной правдой Солженицына", не приемлешь?

– - Насколько я сумел разобраться, Солженицын -- человек неглупый, гордый и амбициозный. В сталинской системе он желал и ждал для себя чего-то великого -- ну, например, лавров Шолохова или Толстого Алексея, а тут раз -- и слетел с орбиты из-за неосторожного письмеца. Отсюда личная обида и крайняя нелюбовь ко всей эпохе... Вместо того чтобы разобраться в ней глубоко и честно, он всю её замарал ГУЛАГом. Вроде и не было ничего другого, а только сплошные лагеря... Как психолог он этот трюк провернул гениально. А как писатель -- я даже не знаю... Боюсь комментировать, поскольку не вполне в курсе того, как принято писать сегодня. Однако в мои годы его никто писателем не назвал бы. С другой стороны, журналистом его тоже не назовёшь -- больно уж огромный пласт он поднял и перенёс на бумагу, прежде писатели за такое не брались.

– - Тут не в писательстве дело, -- вновь вступил в разговор Петрович, рассудительно поглаживая ладонью тщательно выбритый подбородок.
– - Спору нет, время было жёсткое и безжалостное. Чуть оступился, написал или сказал не подумав -- и хватил лиха. Но это происходило так не оттого, что Сталин или кто-то другой так захотели. По-другому просто не могло и быть.

– - Солженицын и вслед за ним миллионы людей по всему миру считают, что могло.

– - Ну и пусть себе считают! Сегодня людям даже невозможно представить, какой страшной и дикой была наша реальность. При царе едешь по России -- вокруг в основном благородная публика, дворяне, купцы, попы с попадьями... Кресты золотые! А вся основная масса народа была заперта по бесконечным деревням. И не просто заперта, но ещё и придавлена гнётом социальным и религиозным. А после революции вот что получили: благородная публика исчезла, народ из-заперти хлынул и заполонил всё, что только можно. Население одной Москвы выросло в пять раз, если не ошибаюсь, трамваев не стало хватать! Это здорово, конечно, но при этом на одного мечтателя или романтика коммунизма стало приходиться по три натуральных бандита, садиста и хама. И в придачу религию, которая их худо-бедно сдерживала, отключили и объявили опиумом и бредом. В двадцатые годы, если помнишь, днём на улицу страшно было выйти. А уже перед войной -- чистые, нарядные города, розы в клумбах, театры, кино. Кто-нибудь сегодня понимает, что произошло, отчего такая перемена?