Чтение онлайн

— А прежнее что - будто было лучше?— взвился Петрович.— Ты у Шолохова почитай: они же считали себя отдельным народом! Здесь, на Дону,- мы, казаки, мол, а там, у Воронежа,- мужики, “вонючая Русь”. Ну а за Таганрогом - так там вообще хохлы, которых даже за людей считать не полагалось. Тем не менее те казаки Руси служило исправно. И эти послужат.

— А ты не боишься, что если так пойдёт, то и Руси-то скоро не останется?— не желал соглашаться Алексей.

Ответ Петровича был скор и поразил Алексея своей необычностью, которая свидетельствовала, что родился он отнюдь не в пылу разговора.

— А давай-ка так рассуждать: что есть Россия? Территория, где просто живут обыватели, которым надо сытно есть и сладко спать? Нет. Вся наша неухоженная и дикая земля становится Россией только тогда, когда у людей появляется мечта - ты же сам когда-то об этом тост произносил! Причём мечта не просто нажраться завтра лучше сегодняшнего, подстричь газон английский или покрасить палисад, а совершить здесь что-то стоящее и великое. Вот у тебя, положим, была мечта получить кучу денег, чтобы раздать людям. И Шамиль, как мне кажется, поднялся над своими чеченскими принципами - ненавидеть или воевать. Он желает стать сверхчеловеком.

— В какой смысле?

— Не в том, конечно, чтобы взять в руки автомат и заставить всех трепетать. Он хочет, чтобы благополучие его семьи зависело исключительно от его собственного труда, причём труда полностью свободного и подотчётного лишь ему самому. Он не хочет ни винтиком работать на заводе, ни идти бойцом в чеченскую банду, которых здесь - пруд пруди. Хочет производить всё сам, и сам за свой труд всё иметь. Ну и постоять за себя, если потребуется.

— Это старая утопия - жить исключительно собственным трудом. Если помнишь - ещё Рейхан с фон Кольбом в вагоне о том же спорили, Борис вроде бы собирался оставить тебе его дневник почитать? Но в сегодняшнем мире так жить нельзя.

— Полностью нельзя, но отчасти - можно. Ныне ведь у людей такая техника, что раньше даже не снилось, может сама работать! Крестьянский труд становится всё более похожим на труд инженера и отчасти учёного, требует знаний и культуры. И у Шамиля есть совершенно чёткое понимание этих моментов. Сам он, правда, сетует, что не хватает знаний, но зато очень сильно рассчитывает на сына. Так что вот такая у них интересная и, похоже, правильная мечта.

— А у тебя у самого мечта какая?

— Альмадон.

— Что такое - Альмадон?

— Альма - это по-татарски “яблоко”, Дон - это и река наша, и ещё поток - поток и воды, и времени на каком-то древнем языке.

— Кажется, на скифо-сарматском.

— С профессорами не спорю! Так вот, Альмадоном здесь в прежние времена называлась небольшая балочка, в которой росли потрясающие медовые яблоки, иные размером с мяч. Я задумал сделать здесь большой, огромный Альмадон, целые долины садов: яблони, вишни, даже персик и ещё - хурма с виноградом… Условия ведь подходящие - с северо-востока наше место прикрыто холмами, так что сады зимой не вымерзнут, ну а солнце - сам видишь. Нужно только воду подвести - где полив малообъёмный, где капельный, а где-то устроим гидропонику. И всю эту красоту, Алексей, мы сможем создать, поднять и обслуживать своими руками, точнее - с помощью машин и автоматики, которыми будем управлять. Не надо будет везти сюда несчастных работяг, которые за краюшку хлеба будут только завидовать и проклинать чужую для них красоту.

— Но в таком случае эти работяги останутся без заработка и начнут умирать с голода…

— Зачем? Разве у нас в России мало земли? Земли - не объять, знания доступны, техника и машины на глазах дешевеют год от года - чего же работягам твоим ещё надо? Пусть смотрят, думают и идут, кто хочет, моим путём. Со временем в стране у нас будут сотни, тысячи, миллионы таких же альмадонов! Расцветёт Россия, словно весенний сад, а?

— Может быть,— улыбнулся Алексей.— Жаль только одного: не смогу помочь деньгами в твоём замысле. Свою карточку с миллиардами я отдал Фуртумову, чтобы тот отпустил Олесю, и миллиарды сгорели. Глупо как-то…

— А чего тут глупого? Человеческая жизнь, по-твоему, стоит меньше?

— Ну не пятнадцать же миллиардов долларов! Представляешь, что здесь можно было бы за такие деньжищи сотворить?

— Мы и так сотворим. Пусть чуть дольше, зато священная человеческая жизнь останется неприкосновенной. Ведь эти все миллиарды твои - лишь иллюзия богатства! Ну, положим, построишь ты на них нечто, а кто-то другой возьмёт - да и подгонит всего лишь один артиллерийский дивизионный полк по штату одна тысяча девятьсот сорокового года, в котором тридцать шесть гаубичных стволов с практической скорострельностью пять выстрелов, то есть две тысячи снарядов за десять минут,- и всё, нету миллиардов! Один пшик! А жизнь, Лёша, здоровая и умная человеческая жизнь, если её специально не обрывать, создаст и возобновит любые богатства мира!

Некоторое время назад Петрович бросил курить, полагая, что теперь у него нет резонов не жалеть себя. Однако когда он повторил свою прежнюю мысль про “артиллерийский дивизионный полк”, нельзя было не заметить, что рука по привычке ощупывает карман в поисках спичек и табака.

Алексей, безусловно, одобрял начинания Петровича и искренне восторгался результатами, достигнутыми всего лишь за одно лето - однако в реальность сотворения чудо-фермы и прочих “светлых перспектив” верить поначалу отказывался.

Первые дни на ферме он провёл как праздный гость, позволяя себе спать до полудня, завтракать чудными блинчиками с домашним творогом и мёдом, которые готовила и приносила жена Шамиля, чтобы затем читать. Далее он обедал бесподобным борщом на свиной грудинке, который Петрович варил собственноручно, после чего проводил остаток дня в пеших прогулках или катании по степи на квадроцикле, а за совместным ужином вёл споры о бизнесе, политике и жизни. И лишь по прошествии некоторого времени начал понимать, что Петрович во многих своих суждениях прав: благодаря грамотно организованному хозяйству ему действительно удавалось выполнять все работы без напряжения и сверхзатрат личного времени, а сельская жизнь, несмотря на кажущееся отшельничество, выходила по-своему насыщенной и интересной.

С некоторых пор в голове стали постоянно зарождаться новые мысли, мысли старые требовали перепроверки, так что единственное, чего Алексею в этой глуши недоставало, была хорошая библиотека. За неимением таковой приходилось пользоваться стареньким компьютером с неустойчивыми и медленным интернетом, подключаемым по радио.

Петрович не имел ничего против показного сибаритства своего товарища, однако предложил подумать над тем, чтобы в следующем году создать где-нибудь по соседству собственный Альмадон. Идея Алексею в принципе понравилась: ведь сельская жизнь уже не внушала отвращения и страха, а возвращаться куда-либо в город, не говоря по Москву, он по очевидным причинам не имел возможности. А так - жить плодами земли своей и трудом рук своих, работать на совесть, но не более четырёх-пяти часов в день, посвящая остальное время занятиям наукой, литературой и прочими художествами, а по вечерам ездить в гости и распивать чаи с наливками, если Петрович заглянет на огонёк,- отчего бы и нет? Во всяком случае, эта его жизненная перспектива, в отличие от предыдущих, основывалась на вещах осязаемых и реальных.

Ещё более реальными были планы Петровича, предусматривавшие разбивку ближайшей весной первой очереди новых садов. Для этих целей уже были выращены саженцы, привитые от нескольких чудом сохранившихся старых яблонь легендарного Альмадона. Петрович со знанием дела утверждал, что до революции отборные здешние яблоки, завёрнутые в пергамент и уложенные на солому, в особом вагоне доставлялись в обе русские столицы, где ценились дороже ананасов.

Вторым “пусковым объектом” Петрович называл строительство цеха по изготовлению натурального яблочного сока из излишков. Третьим объектом была насосная станция, которая подавала поливочную воду из реки на возвышенность. По мере расширения площади садов воды требовалось всё больше, и мощность существующей станции, работающей без реконструкции уже полвека, была бы исчерпана в течение пары лет.