Чтение онлайн

Усвоив этот совет, я решил, что не стану загонять себя в прокрустово ложе выдуманных легенд, и в общении с Раковским попробую в максимальной мере оставаться собой. Сталина ругать не стану, но и чекистом себя уж точно не объявлю.

11/IX-1941

В четверг Первомайский завершил занятия в два часа дня и велел мне ехать домой, чтобы привести себя в порядок. В половину седьмого, сказал он, он заберёт меня на машине в ресторан, чтобы поужинать в компании с артистической молодёжью. В пятницу мне предстоит оформить у себя в Наркомфине командировочные документы, а в субботу утром - отправляться в Орёл.

Я так и не понял, с какой целью организуется ужин в “Метрополе” - то ли для того, чтобы я немного отвлёкся накануне важнейшего задания и был бы в соответствии со своей ролью “золотого повесы” в курсе последних светских новостей и слухов, либо чтобы развязать мне язык - мало что вдруг сболтну, перебрав вина! Но как бы там ни было, этот поистине сказочный вечер, проведённый в лучшем столичном ресторане, оказался для меня более чем кстати.

Компанию нам составили три юные актрисы из МХТ и Камерного театра, приехавшие в сопровождении двух молодых людей моего возраста - один работал на “Мосфильме”, другой представился литературным критиком. Поскольку между ними и двумя девушками угадывалось что-то вроде старого приятельства, то несложно было предположить, что третья актриса “свободна” и я вполне могу с ней пофлиртовать.

Но если подобное и входило в чьи-то планы, то только не в мои. В отношениях с женщинами из-за моей чрезмерной серьёзности и какой-то дурацкой внутренней боязни оказаться в неловком положении я всегда был крайне медлителен и консервативен. Чтобы не провоцировать к себе излишнего внимания, я решил сразу сообщить, что послезавтра отбываю из Москвы на специальное задание,- однако странное дело, упоминание о таинственном задании только повысило мой статус! Молодые люди, имевшие, по-видимому, бронь от призыва, как-то сразу стушевались, зато актрисы, которых я считал ангажированными этими горе-кавалерами, немедленно стали проявлять к моей персоне неподдельный интерес.

Но поскольку мне решительно нечем было ответить, то я решил воспользоваться моментом, когда после двух бокалов бордо “Ай-Даниль” наша застольная беседа коснулась дел сердечных, и дал всем взглянуть на фотокарточку своей невесты. Моя Лика-Земляника на этом фото действительно была неотразимой, в связи с чем все намёки на адюльтер были прекращены. Должен сказать, что этот мой демарш нисколько не испортил нашего дружного застолья, главным мотивом которого, как я сейчас отлично понимаю, было искреннее и открытое желание всех хотя бы на короткий миг вернуться в довоенную жизнь и забыть о грозном настоящем. Адвокат Первомайский, выступавший на этот раз в роли покровителя молодых талантов, вполне разделял наше желание сполна окунуться в волнующий туман прежней жизни и даже в честь неё немного покуролесить.

Да, сейчас, пропадая в холодной орловской гостинице, полуголодный и не ждущий от завтрашнего дня ничего, кроме очередных испытаний, я с трудом могу вообразить тот великолепный стол, устланный тонкой белоснежной скатертью, с огромной бронзово-хрустальной вазой посередине, заполненной сочными грушами и виноградом, неведомо каким чудом привезёнными в военную Москву. Превосходные крымские вина - сперва столовые, а затем десертные, знаменитый салат паризьен, заправленный тёплым провансальским соусом, котлеты марешаль, почки меньер под луком и, наконец, бесподобный фирменный “беф Огарёв” - как одни эти названия способны вдохновлять, с какою силой в дни смятения и лишений наполняют они сердце уверенностью, что жизнь - отнюдь не окончена, и что её лучшие дни ещё ожидают впереди!

Вино определённо раскрепостило нас - болтали о каких-то смешных историях на весенних киносъёмках в Ялте и под Пятигорском, о прошлогодних театральных гастролях в Стокгольме, спорили о модных фасонах демисезонных шляп и о достоинствах американских автомобилей. Разумеется, были и военные темы - поскольку у литератора имелась возможность где-то на службе слушать иностранное радио, чему все мы, вынужденные с началом войны сдать в домкомы радиоприёмники, страшно завидовали,- он буквально пичкал нас ободряющими новостями про успехи англичан в Египте и Ливии и утверждал, что весьма скоро американцы откроют на европейском континенте второй антигерманский фронт.

И конечно же, мы пили за победу несчётное, как мне показалось, число раз.

Ближе к концу застолья парень с “Мосфильма” поразил всех неожиданным заявлением, что после победы над Германией жизнь в СССР резко изменится: наступит что-то вроде нэпа, станет больше денег и товаров, быт сделается свободным, а иностранные книги и фильмы - общедоступными. “Хорошо бы!” — с восторгом согласилась одна из актрис, и мы все принялась фантазировать, сколько полезного можно будет сотворить в области искусства, когда поездки за границу станут столь же привычными, как и гастроли в Кузбассе.

Мы расставались в полнейшей уверенности, что сумеем, когда понадобиться, легко разыскать друг друга и столь же хорошо провести ещё один вечер, десяток таких вечеров, сотню - какая разница, если мы молоды, уверены в силах, каждый носим в себе великолепный мир, время для которого обязательно придёт, и совершенно не желаем бояться смерти, потому что мы просто не должны, не можем умереть!

12/IX-1941

На следующее утро я посетил наркомат, где уже были оформлены бумаги о моей командировке, и получил в кассе невероятную для командировочных сумму в три с половиной тысячи рублей. Поскольку в моём удостоверении датой начала стояло сегодняшнее число, я решил не задерживаться - лишь заглянул в свой отдел, где удостоверился, что моё старое поручение выполняют другие сотрудники, да попрощался со знакомыми, которых встретил в коридоре.

В Наркомфине мне также выдали разрешение с открытой датой на эвакуацию из Москвы для моей матери. Ехать предстояло в Свердловск. Однако когда я принёс разрешение домой, то выяснилось, что мама уже эвакуируется от своей работы, но только в район Самарканда.

Я согласился, что лучше ехать в дикий Самарканд со знакомыми людьми, чем в цивилизованный Свердловск в компании совершенно чужих. И ещё выбор в пользу Самарканда помог мне сделать какой-то непонятный в тот момент внутренний импульс. Теперь, по прошествии времени, когда я начинаю понимать, что адвокат Первомайский, возможно,- отнюдь не столь уж милый и безопасный человек,- я вижу решение эвакуироваться в Самарканд единственно верным. Ведь если из-за меня мать начнут разыскивать, то в Самарканде сделать это будет значительно трудней, ну а если найдут и затеют что-то недоброе - в азиатской глуши ей будет проще затеряться. От сведущих людей я был наслышан, что в годы беспричинных ежовских арестов многие спасались тем, что уезжали в Среднюю Азию, где их то ли не искали, то ли не могли найти вовсе.

Вечером я договорился с Земляникой о встрече на Никитском бульваре, где мы провели несколько часов, болтая на скамейке. Я приглашал её в ресторан, имея в памяти не успевшие остыть впечатления и кучу денег в кошельке, однако она отказалась, сказав, что согласна на пир исключительно “после чумы”.

Вместо ресторана Земляника предложила попить чая у себя дома, где накануне были проводы мужа соседки и оставался испечённый по этому случаю край вкуснейшего макового рулета.

После чая она вздумала играть этюды Шопена, и я был вынужден изображать из себя умилённого слушателя, чтоб её не расстроить. Музыку Шопена я ценю, но внутренне не приемлю, поскольку как только вспоминаю о его ненавистничестве к России, то сразу всё, что собрано и рафинировано в его вещах, меня немедленно покидает, и я слышу лишь манерность и высокомерие. Однако сегодня, пожалуй, был особый случай. То ли Земляника играла особенно чудно, то ли я сам с Шопеном примирился - но под конец прежде отторгаемая мною мелодия стала звучать, как взволнованный шёпот прощания.

13/IX-1941

Ранним субботним утром тринадцатого сентября - не будем суеверными!- за мной приехала потрясающая машина: сверкающий лаком и хромом огромный американский “Паккард Супер Восемь” с двенадцатицилиндровым мотором. Мой небольшой саквояж с трудом поместился в багажник, полностью заставленный бензиновыми канистрами и запасными колёсами.

Я попрощался с матерью в комнате и просил её ни в коем случае не спускаться вниз, ибо не хотел, чтобы посторонние люди становились свидетелями определённо горестной сцены. Это было правильным решением, поскольку внизу, в машине, меня поджидал Первомайский, который вместо пожелания доброго пути ошарашил двумя вещами.