Чтение онлайн

Оглянувшись второй и третий раз, она зрела Добрыню в неподвижности, будто окаменелого. Поп закрыл свой требник, окончив таинство. Добрыня все стоял перед крестом, уставясь на Спаса. Янь Вышатич нехотя сдал младенца Настасье и едва довлекся до лавки – ноги не держали. Сама баба не решилась тревожить мужа.

Обращение храбра в соляной столп привлекло иерея. Подойдя, он встал позади.

– Лучше человеку повесить свою шкуру на дереве, чем носить по земле, – шумно вздохнул Добрыня, ожив.

Иеромонах, напротив, впал в задумчивость. Открыл было рот для пространного ответа. Передумал, закрыл. Еще размыслив, промолвил изумленно:

– Воистину.

Добрыня развернулся, свесил голову ниже плечей, уменьшась в росте.

– Сними камень с души, отец, если можешь. Чужую жизнь сгубил ни за что. Тяжко носить.

Примерившись, иерей накинул ему на макушку епитрахиль.

31

За слюдяным оконцем с воем мечется и лютует вьюга. В книжне зябко, печь едва теплится. Но горят свечи, озаряя лица двух собеседников, и очам уютно. А от холода спасают меховые свиты и войлочные калиги на ногах.

Янь Вышатич сидит на лавке под боком у печи, дремотно рассказывает о походах былых лет, о княжьей славе времен великого Ярослава Мудрого – что видел сам и что знал от воеводы Вышаты. Нестор смешивает за столом чернила и внимает вполуха – все эти повести слышал не по разу. Все они давно записаны на разрозненных пергаменах и в свой черед встанут по порядку на листах летописца. Некогда полноводная река жизни старого боярина, служившего многим князьям и знавшего лучшие годы Руси, успокоилась от бурного течения, обмелела. Тонкому ручью стало невместно в широком русле, проложенном когда-то, и он искал себе новый путь – в иные земли, под иные небеса. Одряхлевший воин оставил заботы отчей земли и княжьей службы. Но облегчив себе уход к другим берегам, душа еще полнилась славными воспоминаньями и спешила также оставить их на земле.

– …Если буду жив, то с дружиной, и если погибну, то с дружиной. Сказал это Вышата князю и выпрыгнул из лодьи на берег, и повел обратно на Русь шесть тысяч воинов. Греки в то время узнали, что буря потопила русские лодьи. Царь Константин, именем Мономах, послал на них четырнадцать галер. Встретились греки с русами, и князю Владимиру Ярославичу удача была. Русы на оставшихся лодьях разбили все греческие галеры… А князь Ярослав, мирясь с царем Мономахом, запросил у него дочерь в жены своему сыну Всеволоду, – заключил повествование Янь Вышатич и перепрыгнул умом на иное: – А что, Нестор, не напрасно ль мы отговаривали князя Владимира Всеволодича сесть в Киеве? Что если б стал он великим князем?.. А ныне – пять лет уж борется с братьями, силы на пустое тратит.

– Не на пустое, – возразил книжник, отставив корчажец с соком вишневого дерева. – Не напрасно Мономах носит свое имя. И не с братьями он борется. У Единоборца лишь один достойный враг – он сам. О такой вражде Господь говорит: побеждающему дам место сесть с Собою. А Руси еще заслужить надобно великого князя – не по званию лишь великого, а по делам.

Янь Вышатич кивал, сомлев у внезапно ожившей печи. Монах-истопник в подклете подкинул дров и печка дохнула жаром. Старик смежил веки, тихо всхрапнул.

Нестор, прислушавшись к тщетному злобствованью вьюги за окном, вернулся к своим чернилам. Мирно было на душе и мечталось, чтобы так же разбивались о неколебимые стены Руси все грядущие бури и вихри. Но он знал, что этого не будет. Разве что на краткие по меркам веков мгновенья будут посылаемы ей затишья. Ибо надобно, чтобы Русь возрастала в терпении. Чтобы навсегда в памяти русской оставались князья, воюющие за людей своих и за землю отчую, за народ новый – христианский. Чтобы в лихие годы имена их были как ратная хоругвь, а в мирные дни вспоминались ласковые князья, от которых во все концы земли летел клич: кто друг мне, тот приходи веселиться со мной и со всей Русью…

– Весело тебе, Нестор? – спросил Янь Вышатич, очнувшись от дремы и увидев улыбку на лице инока.

– Радостно, боярин. Кого так любит Бог, как нас возлюбил? Кого так почтил, как нас прославил и превознес?..

И впрямь – никого.

Великий князь киевский Святополк Изяславич упокоился от трудов, праведных и неправедных, в 1113 г. Сразу после его смерти в Киеве вспыхнул бунт горожан против тысяцкого Путяты Вышатича и ростовщиков-лихоимцев. Успокаивать волну грабежей и погромов пришлось Владимиру Всеволодичу Мономаху. Киевские бояре и духовенство, опасаясь усиления мятежа, призвали князя без промедления занять «златой стол» Киева. Так что свое великое княжение Мономах должен был начать с «социальной реформы» – ограничить ростовщичество, смягчить некоторые законы.

Шестидесятилетнего князя, терпеливо дожидавшегося два десятка лет своей очереди на великий стол, киевляне встретили «с великой честью», по словам «Повести временных лет». «И все люди были рады, и мятеж утих».

Двенадцать лет великого княжения Владимира Мономаха стали лебединой песней единой Киевской Руси. Младших, «подколенных» князей и оппозиционных бояр (к примеру, новгородских) Владимир Всеволодич держал в узде крепкой рукой, не давая разгораться «распрям и которам» в борьбе за столы. После смерти Мономаха его сыновья Мстислав и Ярополк еще сдерживали дробление огромного государства на удельные княжества, но с их уходом процесс стал необратим.

Впрочем, все то, что позволило затем летописцу назвать Мономаха «добрым страдальцем за Русскую землю», было совершено князем до восхождения на киевский стол.

Как государственный деятель он выстраивал отношения между русскими князьями на заповедях христианского смирения, братолюбия и страха Божьего. Именно на этой христианской основе стало возможно, пусть кратковременное, политическое и духовное единение князей Руси, уже начинавших в конце XI столетия «разбредаться» по своим уделам и жить не «в любви между собой», по завету Ярослава Мудрого», а в ненависти и дележке наследства.

Как полководцу, «стражу земли русской», единение страны необходимо было князю для исполнения другого дела всей его жизни – обороны Руси от кочевников. До 1113 г. совместно со Святополком и другими князьями Мономах совершил несколько больших наступательных походов в половецкую степь, прославивших его имя не только на Руси, но и в иных землях. Книжник последующих времен писал о князе, что тот «пил золотым шеломом Дон», погубил «поганых» и «приемши землю их всю и загнавши окаянные агаряны» за «железные врата» Кавказа. Другой книжник, воздыхавший в XIII в. о погибели Руси от татаро-монголов, вспоминал славные времена Владимира Мономаха, «которым половцы детей своих пугали в колыбели. А литва из болот на свет не показывалась. А венгры укрепляли каменные города свои железными воротами, чтобы их великий Владимир не покорил, а немцы радовались, что далеко они – за Синим морем. Буртасы, черемисы, водь и мордва бортничали [964] на великого князя Владимира. А Кир Мануил Цареградский [965] страшился, потому и великие дары послал к нему, чтобы великий князь Владимир Царьград у него не отнял».

Последнее утверждение вполне легендарно, хотя, возможно, основано на реальных событиях русско-византийской войны 1116 г. и бракосочетании внучки Мономаха с сыном императора. Тем не менее этой легенде в русской истории была уготована особая роль. «Шапкой Мономаха», по преданию, присланной князю византийским императором вместе с другими дарами, позднее в течение нескольких веков венчались на царство русские государи. Сама шапка, хранящаяся ныне в Алмазном фонде, к Мономаху не имеет отношения. Но ведь еще современник Владимира Всеволодича митрополит-грек Никифор писал о царственном происхождении князя, которого «Бог… из утробы освятил и помазал, смесив от царской и княжеской крови…» Династия же московских царей вышла не из какой иной ветви обширного рода Рюриковичей, а именно из Мономашичей – из дома Даниловичей. Первый князь московский Даниил Александрович приходился Владимиру Мономаху прапраправнуком.