Чтение онлайн

Никишка насупился, небрежно поклонясь, вышел. Владимир Андреевич только было снова хотел приняться за Иосифа Флавия, как ему на плечо прыгнула ручная белка.

— А, Васька, ты чего делаешь, рыжий разбойник?

Васька залез в карман, знал, что там для него орехи припасены. Оттуда послышалось хрупанье.

— Ишь ты, в кармане — как дома. Орехи грызет.

Васька выпрыгнул. В зубах орех. Владимир только свистнул ему вслед, когда он стрелой взлетел по резному столбику под потолок горницы.

— Берегись, Васька, — смеялся Владимир Андреевич, — попадешься Никишке на глаза, возьмет под стражу: ты тоже рыжий.

Опять вошел дворецкий:

— Володимир Андреевич, там купец пришел, бочонок вина принес, вино сурожское. Может, отведаешь? Да ты, княже, не гневись…

— Как не гневиться! Ты, видно, сам к бочонку приложился, вот спьяна ко мне и лезешь. Доброе вино — бери, худое — купца в шею.

— Я, княже, порядок знаю, да, вишь, пристал купец. Говорит: «Пусть сам князь вина отведает, а понравится — целую бочку доставлю».

— Вот прихоть! Да что за купец такой?

— Кто его знает. Приезжий. Рыжий…

Владимир Андреевич насторожился.

— Пусть купец войдет.

Не будь разговора с Никишкой, Владимиру Андреевичу и в голову не пришло бы вглядываться в лицо купца, а сейчас глядел, зорко глядел.

— Князь Володимир Андреевич, здрав будь! — приветствовал купец князя, отвешивая неторопливо, истово глубокий поклон.

Князь ответил не сразу и говорил медленно, с остановкой.

— И ты будь здрав… Иван… Васильевич.

Купец вздрогнул, рукой прикрыл грудь, начал пятиться к двери.

— Стой! — железной хваткой Владимир схватил его за руки. — Стой, боярин Вельяминов!

Купец бессильно уронил голову. Запустив всю пятерню в рыжие волосы, князь рванул голову Ивана кверху, яростным взглядом заглянул ему в лицо.

— Выкрасился! Почто?

Иван молчал. Зацепив пальцем ворот его рубахи, Владимир Андреевич рванул, в стороны брызнули пуговицы.

— Так я и знал, что на груди у тебя сокровище. Рукой ты его прикрыл, себя выдал.

Сорвал кожаный мешочек, висевший на шнуре, раскрыл его.

— Коренья? Что за коренья? Что за зелье такое?

Иван молчал.

— Пытки отведать хочешь?

Иван молчал.

— Поберегись, боярин Вельяминов!

— Поздно мне беречься, — Иван, свирепо ощерясь, захрипел: — Не боюсь твоей пытки, а сказать скажу: все равно попался. Отраву вез я на Русь. Тебя, князь, отравить, и братца твоего Дмитрия, чтоб ему и на том и на этом свете… и Боброка, и дядюшку Тимофея, чтоб ему окольничество поперек глотки костью встало, а при удаче и Мишку Бренка, и Свибла, и Федьку Кошку попотчевать велено.

— Кто велел?

Не ждал Вельяминов спокойного вопроса, спокойного голоса от Владимира Андреевича, обмякнул, ответил тихо:

— Мамай велел.

— В бочонке отрава?

— Отрава.

— Значит, хотел наверняка бить, хотел, чтоб я сей час твоего сурожского винца испил?

— Хотел.

— А знаешь, почему ты во всем признаешься? След заметаешь! От товарища отводишь. Кто у тебя в товарищах?

— Никого нет! Никого!

— Сразу и голос другой стал, а то шепчет, аки помирает. Ты в Серпухове где на постой встал? На горе у кузнеца Никишки? Так?

Ивана оглушило: «Все знает!»

А Владимир продолжал наседать:

— Отвечай, пес, отвечай! Что за рыжий старик с тобой приехал?

— Не рыжий он, седой. Нас в Орде хной [1469] выкрасили.

— Имя его скажи, все равно сейчас пошлю его взять, узнаю.

— Узнаешь, княже, старик тебе ведом.

— Имя!

Иван обеими руками закрыл лицо, молчал окаменело, потом вздрогнул всем телом, уронил руки, прошептал:

— Зовут его Некомат–Сурожанин.

Звякнув цепью, Иван Вельяминов шевельнулся в телеге, взглянул вокруг и еще ниже опустил голову.

Горько и тошно видеть на Красном крыльце кремлевских палат врага и супостата — князя Дмитрия да дядюшку Тимофея, который, не глядя на обиду рода Вельяминовых, Москве верен остался. Окольничий! Чин свой он заслужил! Вон и здесь, на крыльце, около князя стоит. Но тошнее всего смотреть на дородного, с такой же черной, как у князя, бородой, боярина Михайлу Бренка. Мишка еще щенком был, когда князь его впервые боярином назвал, чтоб Вельяминовых обидеть. Обиды той Иван не забыл до сих пор.

— Слезай, што ли, приехали… на свою погибель, — сказал Некомат, с кряхтеньем вылезая из телеги.

Сверху донесся голос Дмитрия:

— В подклеть их!

Владимир Андреевич повторил воинам стражи:

— В подклеть, в подклеть душегубов. Не мешкайте, ведите их.

Едва за узниками захлопнулась дверь, как Иван, ощупью найдя Некомата, толкнул его и зашептал:

— Молчи! Пытать будут, молчи!

— А про корешки скажем: «Мамай принудил», — прошелестел чуть слышный ответ.

— Само собой принудил!

Некомат почему–то догадался, что Ванька торопливо кивает головой. Так оно и было. Когда распахнулась дверь и в темноту упал свет факелов, Некомат разглядел последний кивок Ивана, но тут же забыл о нем, уставившись на княжьих слуг, угрюмые лица которых не сулили доброго.

Иван через голову Некомата, через головы слуг смотрел на князя и бояр, но ничего, кроме трех ненавистных ему лиц, не видел.

«Вон они: князь Дмитрий, Тимофей, Бренко…» — Остальные лица сливались. Даже князь Владимир, тоже враг лютый, захвативший их в Серпухове, привезший в Москву, даже он, исчез куда–то в темноте подклети. Забыл о нем Иван. А надо было помнить. Из темноты послышался голос Владимира:

— Тащите сани, ребята, сюда тащите.

В свете факелов показался Владимир, следом за ним из какого–то дальнего закоулка подклети слуги волокли розвальни.

Иван до хруста стиснул зубы, а они все равно стучат. Застучат!

Балагуря о том, что вот, дескать, и летом саночки пригодились, слуги сорвали с Некомата рубаху, бросили старика в сани. Ременные петли перехватили ему кисти рук, ноги у щиколоток. Сразу вздулись жилы. Некомат дергался, пытался встать. Куда там! Его быстро привязали к саням, повис он распластанный, как лягушка, с растянутыми руками и ногами. Увидев подходившего с кнутом палача, завопил: