Чтение онлайн

За это время мимо Туруса проплыло немало торговых судов. Лишь некоторые из них на всех веслах старались проскользнуть мимо, остальные послушно останавливались и не возражали против досмотра своих грузов. Торговых пошлин Дарник пока брать не велел, хотел лишь показать, что у Туруса теперь новые хозяева. Не возражал и против прохода торговых хазарских судов вверх по течению – воины могут воевать, а купцы пусть делают свое дело.

На пятый день со стороны Калача показалась дирема, войско быстро собралось и вооружилось. Двухъярусное судно со свернутым парусом и бесчисленным количеством весел горделиво двигалось по центру реки. На носу был поднят переговорный флаг. Дарник велел поднять такой же на смотровой вышке. Дирема остановилась напротив Туруса в добром стрелище от берега, и с нее в привязанную у кормы лодку спустились гребцы и переговорщики. Дарник принял их в своем сарнакском шатре, поставленном посреди крепости.

Калачские переговорщики хотели выяснить, почему липовский князь нарушил мирный договор, существующий между Хазарией и русским каганом, а также выкупить из плена турусского воеводу и еще двух знатных пленников.

– Танаис раньше назывался рекой Рус, – отвечал им Рыбья Кровь. – Разве вы спрашивали разрешения, когда пришли сюда, построили здесь свои крепости и стали взимать торговые пошлины?

– Но у нас существует договор с вашим каганом, его признают и ромеи, и магометане, – как неразумному ребенку объяснял Дарнику главный переговорщик, одетый в шелковые одежды. – Тебя накажут ваши собственные князья. Мы предлагаем тебе выплатить виру за причиненный ущерб в десять тысяч дирхемов и вернуться в свое княжество, тогда мы согласны забыть, что здесь произошло.

– Какое совпадение, – насмешничал липовский князь, – я тоже хочу взять с вас виру в десять тысяч дирхемов за все ранее взятые пошлины. Разве справедливость не выше случайно подписанных договоров? Заплатите виру, перестаньте брать с русских купцов пошлину, и я не трону ваш Калач.

– Я должен передать твое требование калачскому тархану, – уклончиво сказал переговорщик и перевел разговор на выкуп троих пленных, предлагая за них шестьсот дирхемов.

– Мы можем вернуть вам только пятьдесят пленных по пятьдесят дирхемов за каждого. Или так, или никак. – Дарник был категоричен.

Калачцы принялись спорить, доказывая, что существуют определенные цены, по которым выкупают тех или иных пленных, и никто не вправе их сильно завышать. Разозлившись, Рыбья Кровь приказал привести палача и трех знатных пленных.

– Правильно ли я понял, – ледяным голосом обратился он к переговорщикам, – что если я не вправе слишком завышать цену выкупа, то могу ее как захочу уменьшать?

Калачцы молчали, чувствуя какой-то подвох.

– Я предлагаю отдать вам всех троих за четыреста дирхемов. Но раз цена меньше, то и пленника должно быть меньше. Если вы согласны, то сейчас им всем отрубят по одной руке.

Такого поворота никто не ожидал. Пленные, поняв, в чем дело, решительно замахали руками, желая лучше в целости оставаться в плену. Переговорщики, посовещавшись между собой на своем языке, приняли условия князя. Немного погодя нужная сумма серебряных и золотых монет была отсчитана, и пленных по одному десятку стали перевозить на дирему. Дарник не мог отказать себе в удовольствии пошутить еще раз. Так как пленных было все же больше пятидесяти человек, он троих знатных хазар не пустил к лодке, говоря, что за всех пленных свыше условленного числа нужно доплатить особо. Калачцы подняли настоящий бабий крик.

– Ладно, – сказал Рыбья Кровь. – Забирайте всех.

Но всех так и не забрали, один из пленных, худенький юноша, почти мальчик, неожиданно бросился к ногам князя и на чистом словенском языке попросил разрешить ему остаться в дарникском войске.

– А почему ты просишься только сейчас? – удивился Дарник.

– Все говорят, что ты словенам, что воюют против тебя, отрубаешь руки, – отвечал мальчик.

– Ну, так это и сейчас не поздно сделать. Палача сюда, – приказал Дарник, едва сдерживая улыбку.

– А сейчас нельзя. Меня уже выкупили, и я пришел к тебе как вольный бойник, – бесстрашно глядя на сурового князя, объяснил юный словен.

Окружающие дружинники-арсы громко захохотали, так им понравился дерзкий мальчишка. Понравился он и Дарнику, и сначала его приставили в малую дружину быть у всех в услужении, а чуть позже перевели в услужение самому князю. Звали подростка Корнеем, он, как и Дарник, был из запрудников. Сбежав с приятелями из родного селища, он очень скоро остался совершенно один и, ничуть этим не смутившись, продолжил свой путь в южные земли. Слушая его веселую болтовню, Маланкин сын узнавал в нем себя: та же любознательность и бесконечная вера в то, что с ним не может случиться ничего страшного. Разница заключалась лишь в том, что Рыбья Кровь сразу стал собирать вокруг себя вооруженных соратников, а Корней продолжал путешествовать в одиночку: жил у степняков, ловил рыбу с бродниками, напросился в крепость к турусцам. Умел читать и писать, знал счет и мог легко объясниться на полдюжине языков. Но самым поразительным его даром была необыкновенная, прямо сказочная чувствительность. Если Дарник только в минуты тревоги и опасности мог почувствовать мысли и чувства окружающих людей, то Корней умел чувствовать окружающих в любом своем состоянии. Видимо, это качество да плюс еще неуемная живость и отзывчивость, заставлявшая его бросаться на помощь любому человеку в затруднительном положении, и оберегали Корнея в его скитаниях.

Привыкнув пользоваться знаниями и опытом людей гораздо старше себя, Дарник с изумлением обнаружил, что ему есть чему поучиться и у мальчишки, который был на два года его моложе.

– Я не люблю ни словен, ни русов, – заявлял иногда бывший пленный.

– Это почему же? – любопытствовал князь.

– Они бывают сначала злыми, а потом становятся добрыми. И от этого думают, что они хорошие, сердечные люди. Но ведь их первое зло никуда не делось, оно все равно осталось.

– В том, что женщины из умных девок превращаются в глупых баб, ничего удивительного, – рассуждал Корней в другой раз.

– И все-все превращаются? – подначивал Дарник.

– Конечно. Женщинам ведь неизвестно, кто им полюбится: умный или дурак, вот судьба и понижает им всем их бабий ум, чтобы не так обидно было любить глупого мужика. Ромеи – самые несчастные люди на свете, – снова вещал пятнадцатилетний умник.

– Не может быть! – посмеивался Рыбья Кровь.

– Они самые богатые и умные и думают, что все в мире можно решить с помощью правильно расставленных слов.

– А разве не так?

– Никому не нужна их правильность.

– Мне нужна. Я воюю, как написано в ромейских свитках, – возражал князь.

– А колесницы с камнеметами кто придумал?

– Ну разве что колесницы, – вынужден был согласиться Маланкин сын.

Спустя два дня после выкупа пленных липовское войско выступило на Калач. По слухам, в нем жили двадцать тысяч жителей и постоянно находился двухтысячный крепостной гарнизон. Чем не подходящая цель для восьми сотен словен, булгар и бродников? Нещадно палило солнце, островки леса, кустов и камышей на волнистой земной глади выглядели сонно и беззащитно. В идущем походным маршем войске царил воинственный дух, первая кровь только сильней разбередила его. Дневной переход проделали на одном дыхании.

Ключевой хазарский город открылся версты за две. Сначала видны стали верхушки каменных башен, потом появилась сплошная кучерявость садов, а среди них покатые крыши калачского посада. Ограды местных дворищ лишь условно можно было назвать оградами: столбы с привязанными тремя рядами жердей.

Приблизившись вплотную к посаду, войско остановилось. Дозорные, углубившись в сады, доложили, что все дома жителями покинуты. Борть, хорошо себя проявивший в сражении с диремами и ставший теперь главным хорунжим, предложил разбить стан прямо в посадских домах или, на худой конец, просто поджечь его. Но Дарник в Турусе уже столкнулся с нехваткой строительного леса, поэтому принял третье решение: